Гарри Тартлдав. Ответный удар




OCR: Sergius - s_sergius@pisem.net
_..._ - курсив


Тартлдав Г.
Т21 Ответный удар: Роман / Пер. с англ. - М.: Махаон, 2002. - 672 с. - (Зеленая Луна).
ISBN 5-18-000418-7 (рус.)
ISBN 0-345-38998-0 (англ.)
Человечество, застигнутое врасплох инопланетным вторжением, объединяет свои силы в борьбе с общим врагом; идет лихорадочная работа по изобретению и изготовлению сверхнового секретного оружия, способного дать отпор вооруженным до зубов ящерам. Бывшие противники временно становятся союзниками, но они не всегда в силах забыть о прошлой вражде - ведь идет Вторая мировая война. Ученые Германии, США, Японии и России получают от своих правительств задание - срочно создать атомную бомбу. Времени в обрез: ящеры уже захватили всю Европу и приближаются к Москве...
ББК 84(7Сое)
© 1995 by Harry Turtledove
© ЗАО Компания "Махаон", 2002

Содержание
Ответный удар



Гарри Тартлдав
Ответный удар

Действующие лица
(Имена, напечатанные крупным шрифтом, принадлежат историческим личностям, остальные придуманы автором)
Люди
Ален Якоб, ван - береговая служба США, лейтенант, Осуиго, Нью-Йорк
АНЕЛЕВИЧ, МОРДЕХАЙ - еврей, партизан, восточная Польша
Ассишкин, Джуда - врач в Лешно, Польша
Ассишкина, Сара - жена Джуды Ассишкина, акушерка в Лешно, Польша
Ауэрбах, Ране - капитан, кавалерия США, Сиракузы, Канзас
Бариша - владелец таверны в Сплите, Независимое государство Хорватия
Берковитц, Бенджамин - капитан армии США, психиатр, Хот-Спрингс, Арканзас
БЛЭР, ЭРИК - журналист, комментатор службы новостей Би-би-си, Лондон
Борк, Мартин - капитан Вермахта, переводчик в Пскове
Бэгнолл, Джордж - бортинженер, ВВС Великобритании
ВАСИЛЬЕВ, НИКОЛАЙ - командир партизанского отряда, Псков, СССР
Верной, Хэнк - корабельный инженер "Дулут Квин"
Виктор - раненый американский солдат в Чикаго
ГЕЙЗЕНБЕРГ, ВЕРНЕР - физик-ядерщик в Гехингене, Германия
Генри - раненый американский солдат в Чикаго
ГЕРМАН, АЛЕКСАНДР - командир партизанского отряда, Псков, СССР
Гольдфарб, Дэвид - специалист по радарным установкам ВВС Великобритании
Горбунова, Людмила - пилот ВВС Красной армии
ГРОУВС, ЛЕСЛИ - бригадный генерал, армия США, Денвер, Колорадо
Джакоби, Натан - диктор Би-би-си, Лондон
Джонс, Джером - оператор радарной установки ВВС Великобритании
ДИБНЕР, КУРТ - физик-ядерщик, Тюбинген, Германия
Донлан, Кевин - американский солдат в Иллинойсе
Дэниелс, Пит ("Остолоп") - лейтенант, армия США, Чикаго
Егер, Гейнрих - полковник танкист, Руфах, Эльзас
ЖУКОВ, ГЕОРГИЙ - Маршал Советского Союза
Иджер, Барбара - жена Сэма Иджера
Иджер, Сэм - сержант армии США, Денвер, Колорадо
Исаак - еврей, Лешно, Польша
Карпов, Феофан - полковник ВВС Красной армии
Кеннан, Морис - капитан ВВС Великобритании, Брантингторп
Клайн, Сид - капитан армии США, Чикаго
Клопотовский, Роман - житель Лешно, Польша
Клопотовская, Зофья - дочь Романа Клопотовского
КОНЕВ, ИВАН - генерал Красной армии
КУРЧАТОВ, ИГОРЬ - советский физик-ядерщик
Лаплас, Фредди - рядовой армии США, Иллинойс
Ларсен, Барбара - бывшая студентка-медиевистка; см. Иджер Барбара
Ларсен, Йенс - физик-ядерщик, сотрудник Металлургической лаборатории
Леон - борец еврейского сопротивления в Лодзи
Лидов, Борис - полковник НКВД
Ло - китайский партизан, коммунист
Лю Хань - крестьянка в лагере беженцев к югу от Шанхая
Майнеке, Клаус - стрелок танкист, Руфах, Эльзас
МАРРОУ, ЭДВАРД Р. - диктор радио
Мачек - капитан армии США, Иллинойс
МОЛОТОВ, ВЯЧЕСЛАВ - комиссар иностранных дел СССР
Морозкин, Сергей - переводчик Красной армии, Псков
НАЙ ХО-ТИНГ - офицер Народной армии освобождения, Китай
Накайяма - японский ученый
НИШИНА, ЙОШИО - японский физик-ядерщик
Окамото - майор, армия Японии
Ольсон, Луиза - жительница Нью-Сэлем, северная Дакота
Оскар - армия США, телохранитель, Денвер
Петрович, Марко - капитан, Независимое государство Хорватия
Пиэри, Джулиан - командир звена ВВС Великобритании, Брантингторп
Поттер, Люсиль - медсестра в Иллинойсе
Раундбуш, Бэзил - капитан ВВС Великобритании, Брантингторп
РАМКОВСКИЙ, МОРДЕХАЙ ХАЙМ - старейшина гетто, Лодзь
РИББЕНТРОП, ИОАХИМ ФОН - министр иностранных дел Германии
РУЗВЕЛЬТ, ФРАНКЛИН Д. - Президент Соединенных Штатов
Русси, Мойше - еврей-беженец, диктор, Лондон
Русси, Ревен - сын Мойше и Ривки Русси
Русси, Ривка - жена Мойше Русси
Сабо, Бела ("Дракула") - рядовой армии США, Чикаго
Саватский, Владислав - польский фермер
Саватский, Джозеф - сын Владислава и Эмилии Саватских
Саватская, Мария - дочь Владислава и Эмилии Саватских
Саватская, Эва - дочь Владислава и Эмилии Саватских
Саватская, Эмилия - жена Владислава Саватского
Самнер, Джошуа ("Гудок") - мировой судья в Чагуотере, Вайоминг
СИЛАРД, ЛЕО - физик-ядерщик, Денвер, Колорадо
СКОРЦЕНИ, ОТТО - штандартенфюрер СС
Собески, Тадеуш - владелец бакалейной лавки в Лешно
СТАЛИН, ИОСИФ - Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза
Татьяна - снайпер и подруга Джерома Джонса в Пскове
ТОГО, ШИГЕНОРИ - министр иностранных дел Японии
Толя - член наземной службы ВВС Красной армии
Уайт, Альф - штурман ВВС
Уиттман, Рольф - водитель танка Гейнриха Егера
ФЕРМИ, ЭНРИКО - физик-ядерщик, Денвер, Колорадо
ФЕРМИ, ЛАУРА - жена Энрико Ферми
ФЛЕРОВ, ГЕОРГИЙ - советский физик-ядерщик
Фритци - ковбой в Чагуотере, Вайоминг
Фукуока, Йоши - японский солдат в Китае
Фьоре, Бобби - объект экспериментов ящеров; бывший бейсболист
ХАЛЛ, КОРДЕЛЛ - Государственный секретарь США
Харви - гражданское лицо, охранник в Айдахо-Спрингс, Колорадо
Хигучи - японский ученый
Хикс, Честер - лейтенант армии США, Чикаго
Хиппл, Фред - полковник ВВС Великобритании, Брантингторп
Хортон, Лео - оператор радарной установки, Брантингторп, Англия
Хэксем - полковник армии США, Денвер, Колорадо
Цуи - японский ученый
ЧИЛЛ, КУРТ - генерал-лейтенант Вермахта, Псков, СССР
Шарп, Хайрам - врач в Огдене, Юта
Шмуэль - борец еврейского сопротивления, Лодзь
Шолуденко, Никифор - офицер НКВД
Шульц, Георг - бывший немецкий танкист, механик ВВС Красной армии
Шура - проститутка в Шанхае
Эмбри, Кен - пилот ВВС Великобритании, застрявший в Пскове, СССР

Раса
Атвар - адмирал атакующего флота Расы
Баним - официальный представитель в Лодзи
Дрефсаб - агент разведки и имбирный наркоман
Ианкс - офицер в Шанхае
Касснас - командир танковой дивизии в Безансоне, Франция
Кирел - капитан корабля "127-ой Император Хетто"
Неджас - командир танка, Эльзас Носсат - психолог
Ристин - военнопленный, Денвер, Колорадо
Самрафф - следователь в Китае
Скуб - стрелок танкист, Эльзас
Старраф - исследователь в Китае
Страха - капитан корабля "26-ой Император Йовер"
Твенкель - стрелок танкист в Безансоне, Франция
Тессрек - исследователь психологии людей
Теэрц - пилот, военнопленный, Токио
Томалсс - исследователь психологии людей
Ульхасс - военнопленный, Денвер, Колорадо
Уссмак - водитель танка, Эльзас
Форссис - стрелок танкист в Безансоне, Франция
Хессеф - командир танка в Безансоне, Франция
Шерран - первый самец, совершивший кругосветное путешествие вокруг Дома

Глава I
Ностальгия заставила адмирала Атвара вызвать голограмму тосевитского воина, которую он часто изучал перед тем, как его флот подлетел к Тосеву-3. Представители Расы часто страдали от ностальгии: народу с историей более ста тысяч лет, жившему в Империи, которая управляла тремя солнечными системами, а теперь добралась и до четвертой, прошлое представлялось безопасным и приятным, в том числе и потому, что походило на настоящее.
В воздухе перед адмиралом замерцала голограмма: рослый дикарь, на розовом лице бледно-желтая растительность. Плечи и грудь варвара прикрывала железная кольчуга, надетая поверх выделанной шкуры какого-то животного; вооружение состояло из копья и ржавого меча. Воин сидел верхом на четвероногом местном животном, которое казалось слишком хрупким для своего массивного наездника.
Атвар вздохнул и повернулся к капитану Кирелу, командиру корабля "127-ой Император Хетто", флагмана боевого флота.
- Хотел бы я, чтобы все оказалось так просто, как мы предполагали в начале нашей экспедиции, - проговорил Атвар.
- Да, благородный адмирал. - Кирел тоже вздохнул и повернул оба глазных бугорка к голограмме. - Информация, доставленная нашими зондами, не оставляла никаких сомнений в быстром успехе.
- Вы правы, - с горечью ответил Атвар.
Раса готовилась к новым завоеваниям со свойственной ей методичностью: 1600 лет назад (речь, естественно, шла о летоисчислении Расы - год на Тосеве-3 тянулся вдвое дольше) в систему Тосева был отправлен зонд, который тщательно обследовал планету и доставил домой пробы и фотографии. Раса подготовила флот вторжения и послала его на Тосев-3, рассчитывая на быструю и легкую победу: разве может мир заметно измениться за каких-то 1600 лет?
Атвар прикоснулся к кнопке в основании голографического проектора. Тосевитский воин исчез, а его место заняли новые изображения: русский танк с красной звездой на башне - слишком слабая броня по стандартам Расы, но весьма удачная конструкция. Широкие гусеницы позволяли машине без проблем передвигаться по бездорожью. Тяжелый американский пулемет с лентой, заполненной крупными пулями, легко пробивающими бронекостюмы, словно они сделаны из картона. Дойче истребитель с турбореактивными двигателями под изогнутыми крыльями, ощетинившийся пушкой, установленной в носовой части.
Кирел показал на истребитель.
- Больше всего меня беспокоит эта машина, благородный адмирал. Клянусь Императором... - Кирел и Атвар опустили глаза при упоминании своего правителя, - еще два года назад, когда кампания только начиналась, дойче не имели ничего, даже отдаленно ее напоминающего.
- Я знаю, - кивнул Атвар. - Тогда все летательные аппараты тосевитов имели другие, гораздо менее мощные двигатели с вращающимися деталями. Однако сейчас и у британцев появились реактивные машины.
Адмирал вызвал изображение британского истребителя. По сравнению с самолетом дойче он совсем не казался устрашающе опасным: у крыльев не такой широкий размах, а очертания не напоминают устремившуюся за добычей хищную птицу. В донесениях говорилось, что параметрам британского истребителя далеко до машины дойче, но до сих пор британцы такого хорошего самолета не имели.
Адмирал и капитан хмуро разглядывали голограмму. Тосевиты оказались безумно изобретательными. Ученые Расы, изучавшие социальное поведение тосевитов, до сих пор не могли понять, как Большие Уроды сумели в мгновение ока перейти от варварского состояния к индустриальному обществу. Их объяснения - точнее, предположения - не устраивали Литра.
Однако он подозревал, что одна из причин столь быстрого развития тосевитов заключается в том, что Тосев-3 разделен на множество небольших империй. Некоторые из них даже не являлись империями в буквальном смысле слова: режим в СССР, к примеру, похвалялся тем, что сверг свою правящую династию. Одна только мысль об убийстве Императора причиняла Атвару невыносимые страдания.
Империи и не-империи отчаянно конкурировали друг с другом. Когда прилетел флот Расы, оказалось, что на всей планете бушует война. Опыт прошлых завоеваний научил представителей Расы использовать раздробленность врага себе на пользу, натравливая одну сторону на другую. Периодически подобная тактика приносила успех, но совсем не так часто, как утверждали учебники.
Атвар вздохнул и сказал Кирелу:
- До того, как я попал на Тосев-3, я вел себя, как всякий разумный самец: ни на мгновение не сомневался, что в учебнике можно найти ответы на все вопросы. Достаточно следовать инструкциям - и получишь результат, к которому стремишься. Самцам, написавшим учебники, следовало бы сначала повидать этот мир; такой опыт существенно расширил бы их горизонты.
- Вы правы, благородный адмирал, - ответил капитан флагмана. - Тосев-3 продемонстрировал нам разницу между инструкциями и опытом.
- Да. Хорошо сказано, - заметил Атвар.
Раса закончила покорение предыдущего мира несколько тысяч лет назад. Адмирал провел долгие часы над учебниками, в которых описывалась стратегия, приносившая тогда хорошие результаты и обеспечившая Расе победу много тысячелетий назад. Однако ни один ныне живущий самец до сих пор не применил свои знания теории на практике.
А вот тосевиты вели беспрерывные войны и постоянно покоряли друг друга. Они превратили обман и предательство в искусство, и были готовы посвятить Расу во все его тонкости. Атвар на собственном горьком опыте узнал, чего стоят обещания Больших Уродов.
- Другая наша проблема заключается в том, что они воюют с нами, постоянно прибегая к обману, - проворчал он.
- И тут вы совершенно правы, благородный адмирал, - сказал Кире л.
Адмирал знал, что прав. В схватке машин у Больших Уродов не было ни единого шанса против Расы: один танк Атвара мог уничтожить от десяти до тридцати танков тосевитов. Однако неприятель сражался с завоевателями всеми доступными ему средствами. Например, животные с минами на спинах бросались под колеса грузовиков, или тосевиты концентрировали огромное количество солдат и техники против растянутых коммуникаций Расы. В результате, несмотря на более низкую технологию, им удавалось одерживать локальные победы.
Казалось, Кирел угадал мысли адмирала.
- Может быть, следует возобновить осаду города на берегу озера в северной части меньшего континента? Местные жители называют его Чикаго.
- Не сейчас, - ответил Атвар, стараясь не показать, как сильно он огорчен неудачей Расы.
Воспользовавшись ужасной зимней погодой, американцы нанесли удар по флангам экспедиционного корпуса, отсекли от основных сил передовой отряд и почти полностью его уничтожили. Здесь Раса потерпела самое серьезное - и самое дорогое - поражение на Тосеве-3.
- Мы не располагаем необходимыми ресурсами, - заметил Кирел.
Атвару пришлось согласиться.
- Это правда.
Раса отличалась предусмотрительностью: оружия, которое самцы привезли с собой из Дома, хватило бы, чтобы, не потеряв ни одного самца, покорить сотню таких планет как Тосев-3 (если бы они, как предполагалось, находились на варварской стадии развития). Однако флот нес серьезные потери. Конечно, Большие Уроды пострадали значительно сильнее, но их заводы продолжали производить новое оружие.
- Мы должны, не теряя времени, завладеть их производством, - сказал Кирел. - Ну, а тех, кто продолжает оказывать сопротивление и производит новое оружие, следует уничтожить.
- К несчастью, эти цели часто входят в противоречие друг с другом, - возразил Атвар. - К тому же, нам так и не удалось обнаружить все главные источники их топлива. Я не верю Большим Уродам, которые делают вид, будто у них его почти не осталось.
Трое самцов, разбомбивших нефтеперегонный завод в Плоешти, являвшийся основным поставщиком горючего для дойче, не сомневались, что полностью его уничтожили. С тех пор над городом постоянно клубился черный дым, не позволявший Расе предпринять необходимые разведывательные мероприятия.
Довольно долго - слишком долго! - Атвар и его пилоты считали - дым над заводом означает, что немцы не в состоянии остановить пожар. Однако теперь стало ясно, что он ошибся. Большие Уроды бесперебойно доставляли из Плоешти переработанную нефть всеми доступными им средствами - водой, по разрушенным железнодорожным путям, грузовиками и даже фургонами, в которые запрягали животных.
То же самое происходило и на других нефтеперегонных заводах, разбросанных по всему Тосеву-3. Представители Расы могли нанести им некоторый урон, но не уничтожить. Поскольку Большие Уроды постоянно опасались возникновения пожара на таких предприятиях, они строили их так, чтобы свести разрушения к минимуму. Они отчаянно защищали свои заводы и восстанавливали их быстрее, чем эксперты Расы считали возможным.
Заскрежетал телефон. Атвар с удовольствием взял трубку, надеясь отвлечься от неприятных размышлений.
- Да? - произнес он в микрофон.
- Благородный адмирал, самец Дрефсаб просит разрешения с вами встретиться.
- Я еще не закончил совещание с капитаном Кирелом, - ответил Атвар. - Скажите Дрефсабу, что я его приму сразу после беседы с капитаном.
- Слушаюсь, благородный адмирал, - адъютант отключил связь.
Упоминание о Дрефсабе ничуть не улучшило настроение Атвара.
- У нас возникла еще одна серьезная проблема, - пожаловался он.
- Что вы имеете в виду, благородный адмирал? - поинтересовался Кирел.
- Отвратительное тосевитское зелье... имбирь, - ответил Атвар. - Дрефсабу недавно удалось выследить и уничтожить Большого Урода, который являлся крупным поставщиком этого ужасного наркотика, и я надеялся, что теперь мы сможем взять под контроль самцов, попавших в постоянную от него зависимость. К несчастью, его сменило множество мелких торговцев.
- Очень жаль, - сказал Кирел, - Тосевитское зелье чрезвычайно вредит нашему делу.
Атвар с подозрением повернул один из глазных бугорков в сторону Кирела. Командир флагманского корабля занимал второе по старшинству место после самого Атвара, и его раскраска была лишь немногим менее изощренной, чем у адмирала. Если политика Атвара приведет к катастрофе, Кирел станет самым естественным кандидатом на пост командующего флотом. Кирел, спокойный и консервативный самец, всегда поддерживал Атвара, но кто знает, какие амбиции гложут капитана? Любое замечание, в котором содержался даже небольшой намек на критику, настораживало Атвара.
Впрочем, Атвар прекрасно понимал, к каким серьезным последствиям может привести наркомания.
"Вот еще одна проблема, решения которой не найдешь в учебниках", - подумал Атвар.
Проклятое растение вызывает у самцов ощущение силы и повышает уверенность в собственных способностях - но самое главное, они постоянно стремятся вновь испытать эти чувства и готовы практически на все, чтобы заполучить новую порцию имбиря. Даже выменивают его у Больших Уродов на оружие и информацию.
- Если подумать о том, какую угрозу представляет наркотик для нашей безопасности, будем считать, что нам повезло, когда Большие Уроды умудрились взорвать один из наших кораблей, в котором находилось атомное оружие, - заметил адмирал. - В противном случае, какой-нибудь самец, ищущий удовольствий для своего языка, передал бы его кому-нибудь из тосевитов - в обмен на драгоценный имбирь.
- Какая потрясающая мысль! - воскликнул Кирел. - Тосевиты настоящие варвары. Они не задумываются о завтрашнем дне и без колебаний уничтожат всю планету, если будут думать, что сумеют победить нас таким способом.
- Верно, - мрачно проговорил Атвар.
После единственного атомного взрыва в атмосфере Тосева-3, направленного на уничтожение при помощи электромагнитного импульса местных систем связи (к сожалению, потерпевшего неудачу - электронные приборы Больших Уродов оказались слишком примитивными), Раса взорвала еще два ядерных заряда: над Берлином и Вашингтоном - центрами местного сопротивления. Однако тосевиты почему-то продолжали сражаться против представителей Расы.
- Какая ирония - мы стремимся сохранить Тосев-3 и не нарушить экологию, в то время как живущие здесь Большие Уроды совсем не думают о том, к каким последствиям может привести их деятельность, - заметил Кирел. - Конечно, тосевитам неизвестно, что за нами следует колонизационный флот.
- Действительно, - согласился Атвар. - Если к моменту прибытия флота Тосев-3 окажется непригодным для обитания, это будет равносильно поражению, даже если мы к тому времени одержим полную победу над Большими Уродами.
- Кроме того, следует иметь в виду, что Большие Уроды занимаются собственными исследованиями в области ядерного оружия - несомненно, часть из них использует радиоактивные вещества, которые им удалось захватить на территории СССР, - напомнил Кирел. - Если один из проектов будет доведен до конца, наше положение существенно усложнится.
- По-видимому, вы хотели сказать, колоссально усложнится, - уточнил Атвар. "Большим Уродам наплевать на то, что произойдет с Тосевым-3. Их главная задача - избавиться от Расы", - подумал он, а вслух сказал: - Дойчланд, СССР и Соединенные Штаты, а также, возможно, островные империи - Ниппон и Британия - представляют серьезную опасность. Мы должны следить в оба глазных бугорка за каждой из них. Наша беда в том, что Тосев-3 огромная планета. Найти места, где они занимаются своими исследованиями, совсем не просто. Однако мы обязаны их отыскать. - Он говорил, обращаясь не столько к Кирелу, сколько к самому себе.
- Да, обязаны, - эхом отозвался капитан флагмана.
"И мы не имеем права на ошибку", - подумал адмирал.
* * *
Запряженный лошадьми фургон сделал остановку с Нью-Сэлеме, Северная Дакота, и Сэм Иджер осмотрелся по сторонам. Ветеран бейсбола, семнадцать лет игравший за команды низших лиг, много путешествовал по Америке и считал себя знатоком маленьких городков. Нью-Сэлем населяло около тысячи человек - а, может быть, даже меньше.
Сэм вылез из фургона, и Барбара Ларсен протянула ему "Спрингфилд". Он взял винтовку, забросил ее за плечо, а потом помог Барбаре спуститься на землю. На мгновение они обнялись, и Сэм поцеловал ее в макушку. Концы темно-русых волос Барбары все еще сохраняли следы завивки, однако она почти исчезла - разве теперь до парикмахерских?
Сэм не хотел ее отпускать, но особого выбора у него не было. Иджер сбросил с плеча винтовку и навел ее на фургон.
"Военная рутина", - подумал он, а потом, - "военная чепуха".
Но капральские нашивки требовали соблюдать правила игры.
- Пошли, ребята, - позвал Иджер.
Ристин и Ульхасс, два пленных ящера, ехавших в обозе Металлургической лаборатории от Чикаго до Денвера, высунули головы из фургона.
- Будет исполнено, недосягаемый господин, - хором ответили они на своем свистящем английском.
После чего оба проворно вылезли из фургона и вытянулись перед Сэмом и Барбарой.
- Невозможно себе представить, - пробормотала Барбара, - чтобы такие маленькие существа могли быть опасными. Ни один из ящеров не доставал ей до плеча.
- С оружием в руках, внутри танков, самолетов и космических кораблей они перестают быть маленькими, - ответил Иджер. - Не забывай, я сражался против них, когда наш отряд захватил Ристина и Ульхасса в плен.
- Мы думали, вы нас убьете, - сказал Ульхасс.
- Мы думали, вы нас убьете и съедите, - добавил Ристин.
- Вижу, вы начитались научной фантастики, ребята, - весело рассмеялся Иджер.
Впрочем, если бы он сам не пристрастился к чтению фантастики во время бесконечных переездов из одного городка в другой, то никогда не вызвался бы - да ему бы и не разрешили - быть главным охранником, переводчиком и наставником пленных ящеров.
Он провел с ними больше шести месяцев - достаточно, чтобы видеть в каждом отдельную личность, а не просто существ с чужой планеты. Они оказались совсем не похожими на большеглазых монстров, о которых ему приходилось читать. Маленькие и худые, ящеры все время жаловались на холод, несмотря на то, что постоянно кутались в несколько слоев одежды, висевшей на них, точно на вешалках. Лишь в самые жаркие дни лета в Чикаго они не говорили, что мерзнут.
Иджер давно перестал обращать внимание на диковинные глаза ящеров, одновременно смотревшие в разные стороны, совсем как у хамелеона, зелено-коричневую чешую, заменявшую кожу, когтистые руки и ноги и широкие челюсти, полные маленьких заостренных зубов. Даже раздвоенные языки, которыми они иногда облизывали жесткие почти неподвижные губы, больше не вызывали у него отвращения - хотя к ним Сэм привыкал дольше всего.
- Сегодня нам будет тепло? - спросил Ристин.
Хотя ящер задал свой вопрос по-английски, в конце он добавил короткое вопросительное покашливание, характерное для языка инопланетян.
- Да, сегодня ночью нам будет тепло, - ответил Сэм на языке ящеров, снабдив свои слова другим видом покашливания, подчеркивающим смысл сказанного.
У него имелись все основания для подобной уверенности. Ящеры не слишком усердно бомбили Северную Дакоту: стратегически важных объектов здесь не было. Ровные бесконечные поля напомнили Сэму Небраску, где прошло его детство. Нью-Сэлем вполне мог быть одним из маленьких городков, расположившихся где-нибудь между Линкольном и Омахой.
Фургон остановился возле засыпанного снегом валуна с неестественно плоской верхушкой. Барбара рукавом стряхнула снег.
- Ой, смотрите, табличка, - сказала она, продолжая счищать снег, чтобы прочитать написанные на бронзе слова, и вдруг весело рассмеялась.
- Что там смешного? - поинтересовался Иджер. По рассеянности он добавил к своим словам вопросительное покашливание.
- Это Стоящий Вверх Дном Памятник, - ответила Барбара. - Во всяком случае, так написано на табличке. Похоже, один из первых в здешних краях фермеров начал пахать землю, но тут появились индейцы, посмотрели на куски дерна, разровняли землю и сказали: "Нужно положить на место". Фермер подумал немного, решил, что они правы, и принялся разводить молочный скот. Теперь Нью-Сэлем славится своими коровами.
- Значит, сегодня мы хорошо поедим.
При мысли о молоке, сыре и - кто знает, может быть, местные жители забьют ради гостей теленка - больших бифштексах, рот Иджера наполнился слюной. Ведь из-за войны сена и зерна не хватает, чтобы прокормить все поголовье.
В город въезжали остальные фургоны, часть из них с пассажирами, но в большинстве находилось оборудование из Чикагского университета. Далеко не все фургоны останутся в городе на ночь; обоз растянулся на несколько миль, а кое-кто выбрал другие дороги, чтобы не привлекать внимания ящеров и сократить возможные потери в случае нападения с воздуха.
Энрико Ферми помог своей жене Лауре выбраться из фургона и помахал Иджеру рукой. Сэм улыбнулся ему в ответ. Он гордился тем, что оказался среди знаменитых ученых и играл роль переводчика на допросах пленных ящеров. Всего лишь несколько месяцев назад он встречал настоящих ученых лишь на страницах "Эстаундинга".
Настоящие ученые оказались очень умными, однако, в остальном, не очень походили на литературных героев. Во-первых, многие из самых лучших - Ферми, Лео Силард, Эдвард Теллер, Юджин Вигнер - оказались скучными иностранцами, произносившими английские слова с забавным акцентом. Ферми разговаривал, как отец Бобби Фьоре (Иджер часто размышлял о том, что произошло с его старым соседом по комнате и товарищем по "Декатур коммодоре") Во-вторых, почти все они, иностранцы и американцы, вели себя, как обычные люди, а не персонажи из книг: были не прочь пропустить стаканчик (а многие и не один), любили рассказывать истории и даже ругались со своими женами. Иджеру они нравились гораздо больше, чем ученые из "Эстаундинга".
Их и в самом деле угостили бифштексами, зажаренными прямо на костре и съеденными под открытым небом - в Нью-Сэлеме не было ни газа, ни электричества. Иджер разрезал свою порцию на очень маленькие кусочки - хотя ему еще не исполнилось тридцати шести лет, он носил вставные челюсти. В 1918 году Сэм едва не умер во время эпидемии гриппа - тогда и потерял почти все зубы, сохранились лишь зубы мудрости, которые доставляли столько неприятностей всем остальным. Они выросли через семь или восемь лет после эпидемии.
Ульхасс и Ристин держали мясо в руках и ели, отрывая зубами большие куски. Ящеры вообще почти не разжевывали пищу - отгрызали кусок и чуть ли не сразу же его проглатывали. Местные жители разглядывали пленных с едва скрываемым любопытством - им еще ни разу не приходилось видеть инопланетян. Впрочем, во время каждой остановки - от Миннесоты до Северной Дакоты - вокруг них собирались зеваки, чтобы поглазеть на столь диковинное зрелище.
- И куда вы намерены поместить на ночь этих мерзких тварей? - спросил у Иджера один из мужчин. - Черт возьми, нам бы не хотелось, чтобы они разгуливали по городу.
- Они не твари, а люди - не похожие на нас, необычные, но люди, - возразил Иджер. С вежливостью, характерной для жителей маленьких городков, мужчина не стал с ним спорить, но явно не поверил. Сэм пожал плечами: ему приходилось вести подобные разговоры множество раз. - У вас тюрьма здесь есть?
Мужчина просунул большой палец за ремень своего хлопчатобумажного комбинезона.
- Ага, есть, - ответил он. Иджер с трудом сдержал улыбку - он слышал "ага" вместо "да" во время каждого привала в Северной Дакоте. Усмехнувшись, мужчина продолжал: - Периодически мы сажаем туда пьяного индейца или пьяного скандинава. Черт возьми, я и сам на одну восьмую сиу, хотя меня зовут Торкил Ольсон.
- Подойдет, - заявил Иджер, - в особенности, если у вас найдется лишнее одеяло - ящеры очень плохо переносят холод. Вы сможете меня туда отвести, я хочу осмотреть помещение?
Оставив Ристина и Ульхасса за решеткой, Иджер сообразил, что у него освободился вечер. Обычно ему приходилось сохранять бдительность, потому что ящеры ночевали в соседней комнате какого-нибудь частного дома, в котором они останавливались. Сэм считал, что пленные не отважатся на побег: в чужом мире ящерам грозила гибель от холода, к тому же их мог подстрелить любой американец. Однако он не имел права рисковать.
Они с Барбарой решили провести ночь в доме Ольсона и его жены Луизы, симпатичной краснощекой женщины лет пятидесяти.
- Можете занять свободную спальню, - предложила Луиза. - В доме стало пусто с тех пор, как наш сын Джордж и его жена перебрались в Канзас-Сити, он поступил на работу на военный завод. - Она помрачнела. - Ящеры заняли Канзас-Сити. Надеюсь, у нашего мальчика все хорошо.
- И я тоже, - ответил Иджер.
Барбара стиснула пальцы Сэма. Ее муж Йенс, физик из Металлургической лаборатории, так и не вернулся из командировки, которая привела его на территорию, захваченную ящерами.
- На постели найдете кучу одеял, а под ними грелку, - провозгласил Торкил Ольсон, показывая гостям свободную комнату. - Утром мы накормим вас завтраком. Спокойной ночи.
Они нашли несколько теплых шерстяных одеял и толстую пуховую шаль.
- Мы даже сможем раздеться, - радостно заявил Иджер. - Мне осточертело спать в одежде. Барбара искоса взглянула на него.
- Ты хочешь сказать, сможем остаться раздетыми, - заметила она, задувая свечу, которую оставил им Ольсон на тумбочке возле кровати.
Комната погрузилась в темноту.
Через некоторое время Сэм снял презерватив и принялся ощупью искать под кроватью ночной горшок.
- Теперь им будет о чем поговорить, когда мы уедем, - сказал он, поспешно забираясь под одеяло: в спальне было страшно холодно
Барбара прижалась к нему не только для того, чтобы согреться. Он провел ладонью по гладкой коже ее спины.
- Я люблю тебя, - тихо проговорил он.
- Я тоже тебя люблю, - голос Барбары дрогнул, и она придвинулась к Сэму еще ближе. - Не знаю, что бы я без тебя делала. Я была такая потерянная. Я... - Она спрятала лицо на груди Сэма, и он почувствовал, как из глаз у нее брызнули горячие слезы. Через несколько секунд Барбара подняла голошу, - Я иногда тик но нему скучаю. Ничего не могу с собой поделить,
- Я знаю. Просто ты так устроена, - в голосе Иджера прозвучали мудрость человека, всю жизнь выступавшего за команду ни пней лиги, без малейших надежд на выход в высшую. - Ты делаешь все, что возможно, с теми картами, которые тебе сдали, даже если они совсем паршивые. Мне, к примеру, ни разу не пришел туз.
Барбара покачала головой; ее волосы мягко скользнули по его груди.
- Это нечестно по отношению к тебе, Сэм. Йенс мертв; он не мог спастись. И если я собираюсь жить дальше - если мы собираемся жить дальше - я должна смотреть вперед, а не назад. Ты прав, я постараюсь сделать все, что в моих силах.
- О большем нельзя и просить, - согласился Иджер и продолжал, тщательно подбирая слова: - Мне кажется, милая, если бы ты так сильно не любила Йенса, а он - тебя, то я тоже не смог бы в тебя влюбиться. Но даже если бы это произошло - ведь ты такая красивая женщина, - тут он ткнул ее под ребра, зная, что она взвизгнет, - ты бы не полюбила меня, потому что просто не сумела бы.
- Какой ты милый. И так разумно рассуждаешь. И всегда знаешь, что сказать женщине.
Барбара больше не прижималась к нему, а уютно устраивалась рядом; Сэм почувствовал, как ее тело расслабляется. Ее грудь коснулась его предплечья над локтем.
"Интересно", - подумал он, - "не хочет ли она еще раз заняться любовью"?
Но прежде чем он получил ответ на свой вопрос, Барбара широко зевнула и сонно пробормотала:
- Если я сейчас не засну, то завтра не смогу продрать глаза. - В темноте ее губы на мгновение коснулись губ Сэма. - Спокойной ночи, Сэм. Я люблю тебя. - Барбара отодвинулась на свою половину постели.
- Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи. - Сэм и сам не удержался от зевка.
Даже если бы Барбара и захотела заняться с ним любовью, он не был уверен в том, что ему удалось бы успешно провести второй раунд. Он ведь больше не мальчик.
Сэм повернулся на левый бок. Его ягодицы коснулись Барбары. Оба засмеялись и немного отодвинулись друг от друга. Сэм вынул вставные челюсти и положил их на тумбочку. Не прошло и двух минут, как он уже тихонько похрапывал.
* * *
Йенс Ларсен яростно проклинал армию Соединенных Штатов сначала на английском, потом на ломаном норвежском, которому научился от своего дедушки. Но даже в эти мгновения он понимал, что несправедлив: если бы военные не захватили его, когда он пробирался через Индиану, то он, скорее всего, погиб бы, пытаясь попасть в Чикаго в самый разгар осады.
И даже сейчас, после того, как генерал Паттон и генерал Брэдли сумели отбить все атаки ящеров, ему не разрешили вылететь в Денвер, чтобы он мог вернуться в Металлургическую лабораторию. И снова военные представили ему весьма веские причины отказа - в Соединенных Штатах гражданская авиация прекратила свое существование. В небе доминировали ящеры.
- Адский огонь, - пробормотал он, цепляясь за поручни парохода "Дулут Квин", - проклятые солдафоны даже не пожелали сообщить мне, куда они съехали. Пришлось отправиться в Чикаго, чтобы самому все узнать.
Ларсен с трудом сдерживал раздражение; ему казалось, будто служба безопасности совершенно свихнулась. Ему запретили послать короткую записку персоналу лаборатории и сообщить жене, что он остался в живых. И снова кретины военные привели ему абсолютно железный довод: Металлургическая лаборатория является последней надеждой Америки на производство атомной бомбы, аналогичной той, что ящеры сбросили на Вашингтон. Без нее война с инопланетянами будет проиграна. Поэтому никто не имеет права привлекать внимание к Металлургической лаборатории, или входить в контакт с ее работниками - вдруг ящеры перехватят сообщение и сделают соответствующие выводы.
Йенс Ларсен получил вполне осмысленные приказы и не мог их нарушить. Но как же он ненавидел военных!
- А теперь нельзя даже прогуляться по Дулуту, - проворчал он.
Он смотрел на город, раскинувшийся на западном побережье озера Верхнего, в том месте, где оно заметно сужалось. Ларсен отлично видел серые гранитные утесы, над которыми теснились маленькие дома и более высокие здания в центре, и вдруг ему показалось, что стоит протянуть руку, и он их коснется. Иллюзия, конечно; широкая полоса серо-голубого льда отделяла "Дулут Квин" от города, давшего кораблю имя.
Йенс повернулся к проходившему мимо матросу:
- Сколько отсюда до берега?
Матрос остановился и задумался. Когда он заговорил, дыхание облаком пара вырывалось у него изо рта.
- Около четырех или пяти миль. Меньше месяца назад можно было доплыть по открытой воде. - Он усмехнулся, услышав стон Ларсена. - Иногда порт открыт всю зиму. Впрочем, гораздо чаще вода замерзает в радиусе двадцати миль. Так что это еще не худший вариант. - И он зашагал по своим делам, насвистывая веселый мотивчик.
Он неправильно понял причину, по которой застонал Ларсен. Холод его не пугал, он вырос в Миннесоте и в детстве часто катался на замерзших озерах. Его нисколько не удивляло, что такие огромные водные пространства, как озеро Верхнее, покрываются зимой льдом. Но мысль, что всего месяц назад он мог бы попасть в город, приводила в ярость. Вероятно, та самая вьюга, что позволила Паттону провести удачное наступление против ящеров, и заморозила озеро.
В любой другой год "Дулут Квин" встал бы на зиму на прикол. Однако ящеры уделяли самое пристальное внимание автомобильным и железнодорожным перевозкам, так что отказываться от кораблей было неразумно.
"Возможно", - подумал Ларсен, - "на родной планете ящеров нет больших водных пространств, поэтому они и не рассматривают корабли как серьезную угрозу".
Если дело обстоит именно так, то инопланетяне совершают серьезную ошибку. "Дулут Квин" доставлял снаряды, патроны, бензин, машинное масло, оказывая поддержку сопротивлению в Миннесоте. Из Дулута пароход повезет сталь для производства нового оружия и муку из Миннесоты для людей, продолжающих борьбу с ящерами.
Множество лодок - достаточно маленьких, чтобы протащить их по льду, некоторые весельные - теснились возле парохода. Палубные лебедки опускали на них одни контейнеры и поднимали другие. Разгрузка сопровождалась громкими криками матросов. На кромке льда вырос импровизированный порт: ящики и коробки с корабля отправлялись в город на санях, которые тащили на себе люди, лодки доставляли грузы на пароход.
Йенс сомневался, что подобная система по эффективности может хотя бы частично заменить настоящий порт. Но настоящий порт забит льдом, а то, что придумали местные жители, гораздо лучше, чем ничего. Единственная проблема заключалась в том, что груз считался важнее пассажира - вот почему Ларсен не мог покинуть пароход.
Матрос, продолжая насвистывать, вернулся на палубу, и Ларсену вдруг ужасно захотелось его задушить.
- Когда вы, наконец, начнете переправлять на берег людей? - спросил он.
- Ну, скорее всего, через пару дней, сэр, - ответил матрос.
- Через два дня! - взорвался Ларсен.
Он с удовольствием нырнул бы в воды озера Верхнего и проплыл милю, отделявшую пароход от кромки льда, но знал, что в этом случае его ждет неизбежная смерть от переохлаждения.
- Мы делаем все, что в наших силах, - продолжал матрос. - Просто все пошло наперекосяк с тех пор, как появились ящеры. Люди, которые вас ждут, все поймут.
Матрос сказал правду, но Ларсену не стало легче. Он считал, что раз ящеры разбиты на подступах к Чикаго, и ему разрешили отправиться в путь, весь мир снова окажется в его распоряжении. Однако выяснилось, что это далеко не так.
- Раз уж вы застряли на борту парохода, - не унимался матрос, - наслаждайтесь возможностью отдохнуть. Здесь прилично кормят - да и где на берегу вы найдете отопление, электричество и работающий водопровод?
- Да, такова печальная правда, - отозвался Йенс.
Вторжение ящеров нарушило налаженную жизнь Соединенных Штатов - неожиданно выяснилось, что отдельные районы страны тесно взаимосвязаны, зависят друг от друга и не готовы к автономному существованию. Теперь приходилось жечь дрова, чтобы обогревать жилища, и полагаться на физическую силу животных или людей для перевозки грузов с места на место. Казалось, что прилет инопланетян отбросил Америку на целое столетие назад.
Посели Йенс доберется до Денвера, он сможет вернуться к рабою над проектом, который представлялся ему настоящим прыжком в будущее, которое наступит посреди бесцеремонно вернувшегося прошлого. А куда исчезло настоящее?
"Настоящего", - подумал Йенс, имевший слабость к игре слов, - "больше нет".
Он спустился вниз, чтобы согреться и напомнить себе, что настоящее, все-таки, существует. Камбуз "Дулут Квин" мог похвастаться не только электрическим освещением, но и большим кофейником с горячим кофе (роскошь, которая становилась практически недоступной по мере того, как истощались запасы) и радио. Йенс вспомнил, как его родители откладывали деньги, чтобы в конце двадцатых годов купить приемник. Тогда казалось, будто они пригласили в свою гостиную весь мир. Сейчас в большинстве мест люди такой возможности лишились.
Однако "Дулут Квин" ни от кого не зависел, поскольку на корабле хватало топлива для производства собственной электроэнергии. Здесь каждый мог насладиться знакомым пощелкиванием помех, когда Хэнк Верной вращал рукоять настройки, и красный индикатор перемещался по шкале. Неожиданно зазвучала музыка. Корабельный инженер повернулся к Ларсену, который наливал себе чашку кофе.
- Сестры Эндрюс вас устроят?
- Вполне, но я бы с удовольствием послушал новости. - Йенс налил себе сливок.
На "Дулут Квин" не хватало сахара, но сливок имелось сколько угодно.
- Давайте посмотрим, что у меня получится. Жаль, что у нас нет коротких волн. - Верной вновь начал вращать рукоять настройки, только теперь медленнее, периодически останавливаясь, чтобы прослушать даже самые слабые станции. После третьей или четвертой попытки он удовлетворенно крякнул.
- Вот то, что вы хотели. - И увеличил громкость. Ларсен наклонился к приемнику, сквозь шум помех пробивался знакомый низкий голос диктора:
- ...три дня продолжаются волнения в Италии, люди вышли на улицы в знак протеста против сотрудничества правительства с ящерами. Папа Пий XII выступил по радио, призывая всех сохранять спокойствие, но его слова не возымели действия, сообщают нам из Лондона. Итальянцы требуют возвращения Бенито Муссолини, которого удалось спасти из тюрьмы, куда его посадили ящеры, и переправить в Германию...
Хэнк Верной ошеломленно покачал головой.
- Поразительно, не правда ли? Еще год назад мы считали Муссолини едва ли не главным нашим врагом, потому что он дружил с Гитлером. Теперь он герой, ведь фрицы вызволили его из лап ящеров. Да и Гитлер больше не плохой парень, поскольку немцы продолжают отчаянно сражаться с ящерами. Но я не думаю, что стоит тебе начать воевать с инопланетянами, как ты сразу же становишься хорошим человеком. Возьмем, к примеру, Джо Сталина, ярого врага нацистов. Я никогда не соглашусь с тем, что это правильная постановка вопроса. А что думаете вы?
- Вероятно, вы правы, - ответил Ларсен.
Он был согласен почти со всеми утверждениями инженера, но ему не нравилось, что гнусавый голос Вернона заглушает слова Эдварда Р. Марроу, которого Ларсен пытался слушать.
Однако Верной продолжал говорить, поэтому Йенсу удавалось уловить новости лишь отрывочно уменьшение пайков в Англии, сражения где-то между Смоленском и Москвой, военные действия в Сибири, ящеры наступают на Владивосток, кампания пассивного сопротивления в Индии.
- Они выступают против англичан, или против ящеров? - спросил он.
- Какое это имеет значение, ведь Индия чертовски далеко от нас, - ответил инженер.
С глобальной точки зрения инженер был прав, но Ларсену, пытавшемуся понять, что происходит в мире, хотелось знать побольше.
- ...тем, кто считает, что у ящеров отсутствует чувство юмора, - продолжал Марроу, - советуем обратить внимание на следующее сообщение: неподалеку от Лос-Анджелеса наши Военно-воздушные силы построили фальшивый аэропорт с фальшивыми самолетами. Говорят, что два летательных аппарата инопланетян атаковали аэродром - они сбросили фальшивые бомбы. Вы слушаете Эдварда Марроу, где-то в Соединенных Штатах.
- Вы заметили, что теперь по радио никто не сообщает, откуда конкретно ведется передача? - спросил Верной. - От ФДР до последнего репортера это звучит так: "где-то в Соединенных Штатах" Словно если кто-нибудь узнает, где ты находишься, ты мгновенно перестанешь быть важной персоной - потому что если ты действительно большая шишка, ящеры попытаются тебя схватить. Я прав, или нет?
- Скорее всего, правы, - снова согласился Йенс. - У вас случайно нет сигареты?
Теперь, когда кофе стал большой редкостью, одна чашка производила на него действие трех или четырех, выпитых в старое доброе время. С табаком сложилась очень похожая ситуация.
- Черт возьми, к сожалению, нет, - ответил Верной. - Сам я курил сигары, но теперь не отказался бы и от сигареты. Раньше я работал на реках Виргинии, Северная Каролина, и мы часто проходили мимо табачных ферм, не обращая на них ни малейшего внимания. Но когда больше не можешь ничего оттуда привозить...
- Да, - кивнул Ларсен.
К сожалению, это относилось не только к табаку. Вот почему, чтобы парализовать жизнь в Соединенных Штатах, ящерам совсем не требовалось покорять всю страну. Вот почему "Дулут Квин" застрял у кромки льда и разгрузка производилась практически вручную: любые средства хороши, чтобы заставить колеса крутиться дальше.
Ларсен, кусая ногти от нетерпения, провел на борту корабля три дня. Когда же ему, наконец, разрешили занять место в одной из маленьких лодок, которые разгружали "Дулут Квин", он пожалел, что не потерпел еще немного. Ползти вниз по веревочной лестнице с рюкзаком и винтовкой оказалось удовольствием не из приятных.
Один из матросов спустил на веревке его велосипед, который несколько раз стукнулся о борт "Дулут Квин". Ларсен поймал его и развязал узел. Веревка скользнула обратно на палубу.
Команда маленькой лодочки состояла из четырех человек. Они с сомнением посмотрели на велосипед.
- И далеко вы собираетесь ехать в одиночестве на этой штуке, мистер? - спросил один из них.
- А что? - Ларсен проехал на велосипеде почти через весь штат Огайо и Индиану. Он находился в отличной физической форме и, хотя всегда выглядел худым, был сильнее многих обладателей могучих бицепсов.
- О, я вовсе не хотел сказать, что вы не сможете, поймите меня правильно, - продолжал матрос. - Просто теперь вы в Миннесоте. - Он похлопал по своей одежде - ботинки на меху, пальто, надетое на свитер и куртку, и наушники поверх вязанной шерстяной шапочки. - Вам следует опасаться метелей - вот что я имел в виду. Если вас где-нибудь застанет снежная буря, ваше тело не найдут до весны, а весна приходит в Дулут поздно.
- Я знаю, что такое Миннесота. Я здесь вырос, - ответил Йенс.
- Тем более, где ваш здравый смысл? - не унимался матрос.
Ларсен собрался ответить какой-нибудь колкостью, но смолчал, потому что вспомнил, как часто ему приходилось пропускать школу зимой, когда выпавший снег не давал выйти из дома. Начальная школа находилась всего в двух милях от фермы, где он вырос, а средняя - менее чем в пяти. Если начнется вьюга, а он окажется вдалеке от жилья, ему будет грозить серьезная опасность - тут сомневаться не приходилось.
- Кто-то же должен двигать дело вперед - иначе и вы не стали бы выходить из дома в самый разгар зимы Вы ведь справляетесь.
- Мы путешествуем группами, - серьезно ответил матрос. - Нужно дождаться, пока наберется побольше народа, который едет в нужном направлении, вот и все. А вам куда нужно, мистер?
- В конечном счете, мне необходимо добраться до Денвера, - ответил Йенс. - Но сейчас, полагаю, меня устроит любое место западнее Дулута.
В кармане крутки у него лежало письмо от генерала Паттона, в котором содержался приказ для всего цивилизованного мира оказывать содействие Йенсу Ларсену. Именно оно помогло ему получить каюту на борту "Дулут Квин"... однако пароход курсировал только между Чикаго и Дулутом. Никакое письмо никакого генерала не могло по мановению волшебной палочки создать для него конвой. Но тут у Йенса возникла идея:
- А какие-нибудь поезда еще ходят?
- Да, мы стараемся. Но это все равно что русская рулетка. Может, удастся проскочить - а может, ящеры разбомбят поезд. Честно говоря, я бы на вашем месте держался подальше от железных дорог. Ящеры уделяют им самое пристальное внимание - в отличие от кораблей.
- Возможно, я все-таки рискну, - сказал Ларсен.
Если поезда ходят в нужном направлении, он доберется до Денвера через пару дней, а не через пару недель, или месяцев. Если нет - придумает что-нибудь другое.
Лодка остановилась у кромки льда, и Ларсен перешел по джутовым мешкам на предательски скользкую поверхность. Команда лодки передала ему вещи, пожелала удачи и направилась обратно к "Дулут Квин".
А он зашагал в сторону запряженных собаками саней, на которых рядом с ящиками еще оставалось свободное место.
- Подвезете? - спросил он, и возница кивнул.
Устраиваясь за спиной возницы, Йенс почувствовал себя персонажем Джека Лондона. Пока они добирались до берега, он обдумал ситуацию и решил, что раз уж живет в двадцатом веке, то должен пользоваться его достижениями. Даже если ящеры разбомбят поезд посреди дороги к Денверу, это все равно лучше, чем проделать весь путь на велосипеде. Оказавшись в Дулуте, он сразу отправился на поиски железнодорожной станции.
* * *
Транспортный самолет остановился, и Уссмак посмотрел в окно на тосевитский ландшафт. Он отличался от бесконечных равнин СССР, где раньше служил водитель танка, но лучше от этого вид не стал - так, во всяком случае, считал Уссмак. Слишком темная и влажная зелень растений под резкими, белыми лучами солнца.
Да и, вообще, звезда Тосев недостаточно обогревает свою третью планету. Уссмак замерз сразу, как только вышел из самолета на бетонную посадочную дорожку. Ну, здесь хотя бы с неба на голову не падает замершая вода. Уже неплохо!
- Замена экипажей танков! - прокричал самец.
Уссмак и несколько его товарищей, только что вышедших из самолета, направились прямо к нему. Самец записал их имена и личные номера, после чего жестом предложил сесть в бронетранспортер.
- Где мы находимся? - спросил Уссмак, когда заработал двигатель - С кем нам предстоит сражаться?
Имена, которые Большие Уроды давали местностям на Тосеве-3, не имели для него почти никакого значения и потому правильнее было спросить, кто их противник..
- Это место называется Франция, - ответил стрелок по имени Форссис. - Я служил здесь сразу после того, как сел наш корабль, а также перед тем, как командующий решил, что тут наведен порядок, и перевел мой отряд в СССР.
Все самцы разразились ироническим хохотом. В самом начале кампании захват планеты казался делом пустяковым. Уссмак вспомнил, как его танк с легкостью уничтожал советские машины, словно их броня была сделана из картона.
Но даже и тогда ему следовало сообразить, что победа дается только в жесткой борьбе. Снайпер застрелил его командира, когда Вотал, как и положено настоящему офицеру, высунул голову из башни, чтобы разглядеть поле боя. А вот Крентел, командир, которого прислали ему на смену, не стоил краски, указывавшей на его звание.
Крентел тоже мертв. И стрелок Телереп. Партизан - Уссмак так и не узнал, дойче или русский - снес башню танка, когда Большие Уроды прикрывали самцов, собиравших радиоактивные материалы после взрыва космического корабля, на борту которого находилась большая часть ядерного оружия Расы.
Уссмак успел выскочить из взорванного танка - прямо в радиоактивную грязь. И находился в госпитале... до недавних пор.
- Так с кем мы будем сражаться? - повторил он свой вопрос. - С Франсами?
- Нет, в основном, с дойче, - ответил Форссис. - Когда мы прилетели, этими землями владели они. Я слышал, оружие у них существенно улучшилось по сравнению с тем, которым они воевали в самом начале.
В кабине наступила тишина.
"Сражаться с Большими Уродами", - подумал Уссмак, - "все равно что травить вредных насекомых: оставшиеся в живых приобретают иммунитет. И как любые другие насекомые, Большие Уроды адаптируются к новой ситуации гораздо быстрее, чем совершенствуются методы борьбы с ними".
Тепло кабины, гладкая дорога, негромкое гудение мощных двигателей довольно быстро усыпили большинство самцов: настоящие ветераны знают, как важно урвать несколько лишних минут сна. Уссмак тоже попытался вздремнуть, но у него ничего не вышло. Он отчаянно страдал без имбиря.
Санитар продал ему немного драгоценного порошка в госпитале на корабле. И Уссмак его попробовал - больше от скуки. Однако после приема наркотика он становился мудрым, бесстрашным и неуязвимым. И только когда действие имбиря заканчивалось, он понимал, в какую ловушку попал. Без него он казался себе глупым, трусливым и тонкокожим, точно Большой Урод - контраст тем более разительный, что Уссмак еще помнил, как замечательно себя чувствовал, находясь под мощным воздействием тосевитского зелья.
Уссмака не беспокоила сумма, которую ему пришлось платить санитару за наркотик, у него накопились солидные сбережения, а тратить их было не на что. Санитар очень ловко проворачивал свои делишки - деньги Ульхасса не шли непосредственно на его счет.
Но, в конечном счете, он все равно попался. Однажды в палату пришел новый санитар. Осторожные расспросы (Уссмак мог позволить себе сдержанность, поскольку сумел собрать некоторое количество имбиря впрок) показали, что новичок знает о наркотике только одно - адмирал флота запретил его употребление. Уссмак изо всех сил растягивал свои запасы, но наступило время, когда они иссякли. И с тех пор он жил без имбиря - и без радости.
Дорога поднималась все выше и выше в горы. Сквозь узкие бойницы Уссмаку практически ничего не удавалось разглядеть. После монотонных равнин СССР и однообразия больничной палаты, зазубренный горизонт производил приятное впечатление, однако, ничем не походил на горные хребты Дома.
Во-первых, эти горы покрывала замерзшая вода, что лишь напоминало о том, как холодно на Тосеве-3. Во-вторых, темные деревья конической формы казались ему еще более чуждыми, чем сами Большие Уроды.
Кроме того, Уссмак очень скоро обнаружил, что за деревьями скрываются тосевиты. Где-то в лесу заработал пулемет, и по броне транспортера застучали пули. Их собственная пушка начала стрелять в ответ, наполнив пассажирскую кабину грохотом, который самым бесцеремонным образом вырвал спящих самцов из объятий сна. Они, как и Уссмак, поспешно прильнули к бойницам, чтобы выяснить, что происходит, однако, видели только вспышки выстрелов.
- Жутко, - заметил Форссис. - Я привык сидеть в танке, где броня защищает тебя практически от любых неожиданностей. Меня постоянно преследует мысль, что, если у тосевитов есть настоящая пушка, нам конец.
Уссмак прекрасно знал, что даже танковая броня далеко не всегда в состоянии защитить самцов от Больших Уродов. Но прежде чем он успел поделиться своими соображениями, включился интерком, и они услышали голос водителя:
- Прошу простить за шум, самцы, но мы не успели покончить с партизанами. Они не причинят нам серьезных неприятностей, если только мы не напоремся на мину.
Голос водителя показался Уссмаку слишком веселым; уж не принял ли он имбиря, подумалось ему.
- Интересно, часто транспортеры попадают на мины? - мрачно поинтересовался Форссис.
- Этот самец - едва ли. В противном случае, он бы нас не вез, - отозвался Уссмак.
Остальные самцы уставились на него, разинув рот.
Вскоре горы сменились просторными долинами. Форссис показал на южные склоны, где шли аккуратные ряды искривленных растений, прижимавшихся к столбикам.
- Я видел такие растения, когда прошлый раз был в этой Франции. Тосевиты делают из них алкогольные напитки. - Он провел языком по губам. - У некоторых из них очень необычный вкус.
Пассажиры транспортера не видели дорогу впереди, и потому водителю пришлось объявить:
- Мы приближаемся к городу Больших Уродов, который называется Безансон, здесь находится наша передовая база. Тут вас распределят по экипажам.
До сих пор Уссмаку доводилось видеть лишь деревянные дома фермеров в СССР. Теперь он не знал, что и подумать. По сравнению с высокими зданиями из стали и стекла Дома, эти строения казались игрушечными. Однако выглядели они удивительно нарядно, с колоннами, изысканными украшениями и крутыми крышами, очевидно, для того, чтобы замерзшая вода соскальзывала вниз.
Штаб Расы в Безансоне размещался на утесе в юго-восточной части города. Это место не только занимало господствующее положение - Уссмак обнаружил еще спуск на берег реки.
- Организовать здесь оборону ничего не стоит, - заметил Уссмак,
- Интересно, что вы обратили на это внимание, - ответил водитель, - Здесь стояла крепость Больших Уродов - Он показал на длинное, низкое, мрачное здание. - Отправляйтесь туда. Вас распределят по экипажам.
- Слушаюсь. - Уссмак торопливо зашагал к входу; холод уже начал пощипывать его за пальцы и глазные бугорки.
Внутри оказалось достаточно тепло для цивилизованного существа, и Уссмак удовлетворенно зашипел. В остальном самцы использовали ту мебель, что осталась от прежних хозяев. Планета Тосев-3 была огромной, и Раса не смогла привезти с собой достаточное количество оборудования для обеспечения всех гарнизонов. В результате офицер, занимавшийся вопросами размещения, казалось, утонул в экстравагантном красном кресле, предназначенном для Большого Урода. Ему даже приходилось тянуться, чтобы достать до компьютера, стоявшего на столе из какого-то темного дерева; Раса никогда не сделала бы такой высокий стол.
Офицер повернул один глазной бугорок в сторону Уссмака.
- Имя, специальность и номер, - скучающим голосом произнес он.
- Недосягаемый господин, я Уссмак, водитель танка, - ответил Уссмак и назвал свой номер, по которому ему платили; если он погибнет, номер просто сотрут из памяти компьютера.
Офицер занес в компьютер необходимую информацию, используя свободный глаз для того, чтобы прочитать досье Уссмака.
- Ты служил в СССР и воевал против русских до тех пор, пока не погиб твой танк. Ты получил дозу радиоактивного облучения, верно?
- Да, недосягаемый господин, все верно.
- Значит, против дойче ты не воевал?
- Недосягаемый господин, мне сказали, что отряд партизан, уничтоживших мой танк, состоял из русских и дойче. Если же вы спрашиваете, видел ли я их танки, то ответ - нет.
- Именно это я и имел в виду, - заявил офицер. - Здесь нужно всегда быть начеку, водитель танка, не то что в СССР. С точки зрение тактики дойче едва ли не самые опасные солдаты среди всех тосевитов. Их новейшие танки имеют такие тяжелые пушки, каких тебе видеть не доводилось. Учитывая, что дойче лучше нас знают местность, они становятся очень опасными противниками.
- Я понимаю, недосягаемый господин, - сказал Уссмак. - Я буду служить под началом опытного командира танка?
"Надеюсь", - добавил он про себя.
Офицер по кадрам еще несколько раз нажал на клавиши компьютера и подождал, когда на экране появится ответ на его вопрос.
- Ты будешь назначен в экипаж командира Хессефа. Его водитель ранен несколько дней назад во время бандитского нападения и Безансоне. Хессеф хорошо проявил себя в Испании, на юго-западе отсюда, когда после высадки мы быстро продвигались вперед. В северном секторе он сравнительно недавно.
До нынешнего момента Уссмак понятия не имел о существовании Испании. И что бы ему не говорили о тактических талантах дойче, он считал, что одна банда Больших Уродов ничем не отличается от другой.
- Я рад слышать, что у командира Хессефа имеется боевой опыт, недосягаемый господин. Где я его найду?
- Казармы размещены в большом помещении, которое находится слева от моего кабинета. Если не найдешь там Хессефа и его стрелка - его зовут Твенкель - попробуй отыскать их в ангаре, который расположен за противовоздушной батареей.
Сначала Уссмак направился в ангар - в соответствии с теорией, гласящей, что всякий командир, достойный своей раскраски, в первую очередь заботится о своей машине и лишь потом о себе. Как только Уссмак увидел мощные танки, стоящие вдоль земляных валов, его охватило нетерпение, и ему захотелось побыстрее сесть за рычаги управления. Да и братства, связывающего воедино хороший экипаж, ему в последнее время очень не хватало.
Техники, работавшие на своих машинах, направили его к танку, которым командовал Хессеф, но, подойдя к нему, Уссмак увидел, что все люки задраены. Из чего следовало, что Хессеф и Твенкель находятся в казарме.
"Плохой знак", - подумал Уссмак и зашагал обратно.
Ему хотелось побыстрее почувствовать себя частью нового коллектива. Именно это и делало Расу непобедимой: послушание и уважение к тем, кто занимает более высокое положение - и забота об общем благе. Так было, когда он служил под началом Вотала, своего первого командира, но после того, как Вотал погиб, Крентель - новый командир - оказался настолько некомпетентным, что Уссмак так и не смог заставить себя относиться к нему с должным унижением.
Затем Крентель тоже погиб, вместе со стрелком, с которым Уссмак начинал службу. Теперь ему казалось, что его связь с Расой значительно ослабилась. Длительное пребывание на госпитальном корабле и близкое знакомство с имбирем сделали ощущение одиночества еще более нестерпимым. Если он не сможет покупать имбирь, дружеские узы с командой хотя бы частично его заменят. Но как стать частью экипажа, плохо заботящегося о своем танке, от которого зависит жизнь солдата?
Когда Уссмак шел мимо противовоздушной установки, в Безансоне начали звонить колокола. Он повернулся к одному из самцов.
- Я новичок. Это сигнал тревоги? Что мне следует делать? Куда идти?
- Ничего - не обращай внимания, - ответил самец. - Просто у Больших Уродов полно механических часов, которые бьют, чтобы разделить день и ночь. Сначала я тоже пугался. Но довольно скоро их перестаешь замечать. Одни такие часы производят впечатление - в особенности, если учесть, что они сделаны без всякой электроники: семьдесят фигурок приводятся в движение при помощи сложных механизмов, шкивов и блоков - выходят наружу, танцуют, а потом снова исчезают. Когда у тебя будет свободное время, сходи на них посмотреть - очень интересно.
- Благодарю. Я так и сделаю. - У Уссмака отлегло от сердца, и он снова зашагал в сторону казармы.
Когда он распахнул дверь, приятный звон прекратился. Даже койки, на которых спали самцы, когда-то принадлежали Большим Уродам. Тонкие матрасы показались Уссмаку неудобными, а одеяла грубыми. Очевидно, они сотканы из шерсти каких-то местных животных - одна мысль об этом вызвала у Уссмака зуд. Несколько самцов праздно сидели в казарме.
- Я ищу командира танка Хессефа, - сказал Уссмак, обращаясь к самцу, повернувшему в его сторону глазной бугорок.
- Я Хессеф, - заявил, выходя вперед, один из самцов. - Судя по раскраске, ты мой новый водитель.
- Да, недосягаемый господин, - Уссмак вложил в свой голос гораздо больше уважения, чем испытывал.
Хессеф производил впечатление нервного самца, а краска на его теле была наложена на удивление небрежно. Уссмак тоже не мог похвастаться особой аккуратностью, однако, командиры танков всегда отличались исключительно серьезным отношением к своему внешнему виду.
К ним подошел самец.
- Уссмак, познакомься еще с одним членом нашего экипажа. Стрелок Твенкель, - сказал Хессеф.
- Рад, что у нас снова полный экипаж. Теперь мы опять сможем сражаться, - заявил Твенкель.
Как и командир, он ни секунды не стоял спокойно. Его раскраска - если такое, вообще, возможно, оказалась еще более небрежной, чем у Хессефа, словно стрелок наносил ее в спешке.
"Интересно", - подумал Уссмак, - "за какие провинности меня поместили в такой экипаж".
- Сидеть целый день в бараках, без дела, так же скучно, как бодрствовать во время холодного сна, - заявил Хессеф.
"Тогда почему же ты не ухаживаешь за своим танком?" - подумал Уссмак.
Однако подобные вопросы не следовало задавать вслух, во всяком случае, не новому командиру. Поэтому он ответил:
- О скуке я знаю все, недосягаемый господин. Я достаточно много времени провел на госпитальном корабле, когда лечился от лучевой болезни. Иногда мне казалось, что я там и вылупился.
- Да, хорошего мало взирать на металлические стены, - согласился Хессеф. - И все же, лучше уж находиться на госпитальном корабле, чем жить в кирпичном сарае, не предназначенном для самцов Расы. - И он обвел рукой казарму.
Уссмак не мог с ним не согласиться: их жилище действительно выглядело, мягко говоря, неуютно. Он подумал, что даже Большим Уродам здесь, наверное, было скучно.
- И как же ты проводил время в госпитале? - спросил Твенкель. - Когда выздоравливаешь, время тянется медленно.
- Ну, я выучил наизусть все видео из библиотеки госпиталя, - ответил Уссмак, вызвав смех его новых товарищей. - А во-вторых... - он замолчал.
Устав запрещал употреблять имбирь. Уссмак не хотел, чтобы командир и стрелок узнали о его вредной привычке.
- Можешь положить свои вещи на постель, возле нас, - предложил Хессеф. - Мы ее сохраняли до того момента, когда наш экипаж снова будет в полном составе.
Уссмак молча повиновался. Оба самца из его экипажа оставались рядом с ним, словно хотели поскорее почувствовать единство, столь необходимое для хорошего экипажа танка. Остальные самцы держались поодаль, давая возможность Уссмаку познакомиться со своим новыми товарищами. Сами они могли представиться и позже.
- Возможно, ты не знаешь, водитель, но у Больших Уродов есть растение, которое помогает забыть о том, какая скучная штука жизнь. Хочешь попробовать, чтобы понять, о чем я говорю?
Оба глаза Уссмака резко повернулись в сторону стрелка. Он понизил голос.
- У вас есть... имбирь? - Он сделал небольшую паузу, прежде чем произнести название волшебного растения.
Теперь пришла очередь Твенкеля и Хессефа с удивлением уставиться на него.
- Тебе известно про имбирь? - прошептал командир танка, и на его лице появилась широкая улыбка.
- Да, я знаю про имбирь. И мне нравится его вкус. - Уссмак чуть не запрыгал от радости, совсем как только что вылупившийся птенец. Трое самцов обменялись многозначительными взглядами. Наконец, Уссмак прервал затянувшееся молчание: - Недосягаемые господа, я полагаю, из нас получится выдающийся экипаж.
Ни командир, ни стрелок не стали с ним спорить.
* * *
Мощный двигатель Майбаха закашлялся, фыркнул и заглох. Полковник Гейнрих Егер выругался и распахнул люк "Пантеры Д".
- Более чем в два раза мощнее моего старого "T-III", а надежности никакой, - проворчал он, вылез из башни и спрыгнул на землю.
Остальные члены экипажа тоже выбрались из танка. Водитель по имени Рольф Уиттман, высокий молодой парень со светлыми волосами, нахально усмехнулся.
- Могло быть и хуже. Наш двигатель все же не загорелся, как это часто случается с подобными машинами.
- О, блаженный дух юности, - ядовито заметил Егер.
Сам он давно распрощался с молодостью - успел посидеть в окопах Первой мировой войны и остался в Рейхсвере Веймарской республики после того, как война закончилась. Егер перешел в бронетанковые войска, как только Гитлер начал перевооружение Германии. Гейнрих Егер командовал ротой "T-III" Шестнадцатого бронетанкового дивизиона, который находился к югу от Кракова, когда явились ящеры.
И вот теперь Рейх, наконец, создал машину, способную вызвать у ящеров определенные опасения. Егеру удалось уничтожить танк инопланетян при помощи своего "T-III", но он первым заявил, что ему просто повезло. Всякий, кому удавалось уцелеть, не говоря уже о том, чтобы одержать победу в стычке с машинами ящеров, мог считать себя счастливчиком.
"Пантера", рядом с которой он сейчас стоял, казалось, на десятилетия опережает прежние модели. Танк вобрал в себя лучшие качества советского "Т-34" - толстую покатую броню, широкие гусеницы, мощную 75-миллиметровую пушку - в сочетании с немецкой конструкцией, мягкой подвеской, превосходной трансмиссией, более удобным прицелом и системой управления пушкой.
Единственная проблема состояла в том, что танк был совсем новым. Встреча с "Т-34" и еще более тяжелым "КВ-1" в 1941 году оказалась для Вермахта неприятным сюрпризом. Советские танки имели очевидные преимущества перед немецкими "T-III" и "T-IV". Германии срочно требовались новые танки. Когда появились ящеры, стало ясно, что без новых машин победу одержать невозможно.
И строительство пошло ускоренными темпами. В результате двигателям "Пантер" хронически не хватало надежности, характеризовавшей прежние немецкие модели. Егер пнул перекрывающиеся колеса, которые несли гусеницы.
- Такой могли бы построить и англичане, - проворчал он. Он прекрасно знал, что худшего приговора танку не придумаешь.
Экипаж бросился на защиту нового танка.
- Он совсем не так плох, - сказал Уиттман.
- Клянусь Богом, у него классная пушка, - добавил сержант Клаус Майнеке, - не чета тем штукам для стрельбы горохом, которые придумали англичане. - Пушка находилась в ведении сержанта; в башне он сидел справа от Егера на стуле с двумя перекладинами вместо спинки, похожем на покрытую черной кожей хоккейную шайбу.
- Хорошая пушка ним не поможет, если мы не сумеем доставить ее туда, где в ней возникла нужда, - возразил Егер. - Давайте починим эту зверюгу, пока не прилетели ящеры и не покончили с нами.
Слова полковника заставили экипаж зашевелиться. Атака с воздуха - развлечение не из приятных, когда имеешь дело со Штурмовиками с красными звездами на фюзеляже. Но ракеты, выпускаемые ящерами, практически всегда попадали в цель.
- Скорее всего, дело в подаче топлива, - заявил Уиттман, - или в топливном насосе. - Он порылся в ящике с инструментами, нашел гаечный ключ и принялся отвинчивать гайки, которые держали жалюзи двигателя в задней части танка.
"Экипаж у меня отличный", - подумал Егер.
Только ветераны, да еще лучшие среди лучших получали право водить "Пантеры": какой смысл доверять новое оружие людям, которые не в состоянии извлечь из него максимум пользы.
Клаус Майнике торжествующе фыркнул.
- Вот в чем тут дело. Полетела прокладка насоса. У нас есть запасная?
Вскоре они обнаружили то, что требовалось, среди запасных деталей. Стрелок заметил прокладку, привинтил обратно кожух топливного насоса и сказал:
- Ладно, начнем сначала.
Только после длительных усилий им удалось вновь завести двигатель.
- Неудачная конструкция, - сказал Егер и вытащил листок бумаги и карандаш из кармана черной форменной куртки.
"Зачем располагать стартер вертикально, когда его можно поставить горизонтально", - написал он.
Чтобы завести двигатель вручную, требовались усилия двух человек. Эта сомнительная честь досталась Уиттману и Майнеке. Двигатель рыгал, отфыркивался, кашлял, пока, наконец, не ожил. Экипаж забрался внутрь, и машина покатила дальше.
- Нужно найти подходящее местечко в лесу, чтобы спокойно переночевать, - сказал Егер.
Задача могла оказаться не из легких. Он посмотрел на карту - они застряли где-то между Тайном и Бельфором, в их задачу входило помочь удержать важный в стратегическом отношении Бельфор.
Егер выглянул из люка. Если они находятся там, где он предполагает... да, кивнул Егер, он все правильно рассчитал. Перед ними замок Ружма-ле-Шато, построенный в романском стиле, но сейчас представлявший собой живописные руины. Ориентироваться на пересеченной местности Эльзаса совсем не то же самое, что в украинской степи, где, как в море, направление выбираешь по компасу, а потом лишь ему следуешь. Но стоит заблудиться здесь, двигаться вперед по пересеченной местности становится практически невозможно и потому нередко приходится возвращаться назад по собственному следу, теряя драгоценное время.
Деревья еще не успели вновь покрыться листвой, но Егер нашел место, где ветки густо переплетались над головой. За разрозненными тучами бледное зимнее солнце клонилось к западу.
- Тут нам будет неплохо, - сказал Егер и приказал Уиттману съехать с дороги и спрятать "Пантеру" от любопытных глаз ящеров.
В течение следующего получаса еще четыре танка - вторая "Пантера", два новых "T-IV" со сравнительно легкой броней, но с 75-миллиметровой пушкой, почти не уступающей орудию "Пантеры", и огромный "Тигр" с 88-миллиметровой пушкой и недостаточно скошенной, но очень толстой броней, которая делала танк неповоротливым и слишком медленным - присоединились к ним. Экипажи обменивались продуктами, запасными деталями и слухами. У кого-то нашлась колода карт. Играли в скат и покер до тех пор, пока не стало слишком темно.
Егер вспомнил о прекрасной организации Шестнадцатого Бронетанкового дивизиона, когда они вошли в Советский Союз, Тогда такое раздробление сил считалось бы Верховным Командованием чистейшим бредом Но это было до того, как ящеры разрушили немецкую сеть железных и шоссейных дорог. Теперь любое продвижение в сторону линии фронта считалось удачей.
Он выдавил на черный хлеб масло и мясной паштет из тюбиков. За едой Егер размышлял о том, как много самых неожиданных событий произошло в его жизни с тех пор, как появились ящеры. Вот, например, сейчас он сражается против инопланетных захватчиков плечом к плечу с отрядом русских партизан, большая часть которых оказалась евреями.
До сих пор он редко сталкивался с евреями. Егер и теперь мало с ними общался, однако, понял, почему евреи Варшавы восстали против немцев, объединившись с ящерами Инопланетяне никогда не смогли бы сотворить с ними то, что сделал Рейх.
Однако те же польские евреи разрешили ему проехать по территории страны и даже конфисковали не весь взрывной металл, который ему удалось захватить во время успешного германо-советского рейда против ящеров. Да, они забрали половину, чтобы отослать в Соединенные Штаты, но остальное позволили доставить в Германию. Сейчас немецкие ученые напряженно работали, чтобы отомстить за Берлин.
Егер продолжал есть. Если бы 22 июня 1941 года кто-нибудь сказал ему, что он... влюбится? заведет интрижку? (Егер до сих пор так и не понял, что же с ним произошло) с советским пилотом, Егер, скорее всего, заехал бы ему в челюсть за то, что его назвали гомосексуалистом. Когда началась война с Советским Союзом, никто в Германии не подозревал, что русские женщины будут летать на боевых самолетах.
Он надеялся, что с Людмилой все в порядке. Первый раз они встретились на Украине, где она вытащила Егера и его стрелка (хорошо бы и с Георгом Шульцем тоже не произошло ничего плохого) из колхоза и перевезла в Москву, чтобы они рассказали командованию Красной армии, как им удалось уничтожить танк ящеров. Потом он писал Людмиле - она немного знала немецкий, а он - русский - но так и не получил ответа.
Затем они вместе полетели в Берктесгаден, где Гитлер пожаловал ему золотой крест (такой уродливый, что Егер носил только орденскую планку), а Людмила доставила Молотова для переговоров с фюрером. На его лице появилась задумчивая улыбка. Какая волшебная была неделя - ему еще не приходилось испытывать ничего подобного.
"А что теперь?" - размышлял он.
Людмила вернулась в Советский Союз, где НКВД вряд ли обрадуется тому, что она спала с нацистом... впрочем, не больше, чем Гестапо его связи с красной.
- Будь они все прокляты, - пробормотал он.
Рольф Уиттман с удивлением посмотрел на своего командира, однако, Егер не стал ничего объяснять.
К ним медленно приближался мотоцикл, фара которого почти не давала света, чтобы не привлекать внимания ящеров. Впрочем, у них имелись детекторы, распознававшие даже слабые лучики света, но ездить в кромешной тьме по извилистым французским дорогам чрезвычайно опасно.
Водитель мотоцикла заметил спрятанные под деревьями танки, остановился, заглушил двигатель и позвал:
- Кто-нибудь знает, где я могу найти полковника Егера?
- Я здесь, - отозвался Егер, поднимаясь на ноги. - В чем дело?
- У меня для вас приказ, полковник, - мотоциклист достал из кармана куртки пакет.
Егер вытащил сложенный листок, развернул и поднес к тусклому свету фары.
- Дерьмо! - воскликнул он. - Отзывают. Не успели вернуть на передовую, как снова приказывают явиться в штаб.
- Да, господин полковник, - кивнул мотоциклист. - Я должен забрать вас с собой.
- Зачем? - спросил Егер. - Не вижу в этом никакого смысла. Здесь мой опыт будет чрезвычайно полезен, а какой от меня толк в Гехингене? Я даже не знаю, где он.
Однако тут Егер сказал неправду, он что-то слышал об этом городке, причем совсем недавно. Где? Когда? Он вздрогнул, потому что вспомнил. Именно в Гехинген Гитлер отправил взрывной металл. Егер молча подошел к своей "Пантере", включил связь, передал командование отрядом подполковнику Затем закинул за спину рюкзак, вернулся к мотоциклу, сел позади водителя, и они направились обратно в Германию.

Глава II
Людмилу Горбунову не особенно беспокоила судьба Москвы. Она родилась в Киеве и считала советскую столицу скучным и некрасивым городом. Еще больше она утвердилась в своем мнении после бесконечных допросов в НКВД. Людмила никогда не поверила бы, если бы ей сказали, что один только вид зеленых петлиц на воротничках будет повергать ее в такой ужас, что она не сможет внятно произнести ни слова.
Людмила знала, что могло быть и хуже. Чекисты обращались с ней исключительно ласково, потому что она доставила второго после Сталина человека в стране, товарища Молотова, который ненавидел летать на самолетах, в Германию, а затем, в целости и сохранности - обратно в Москву. Кроме того, Родина нуждалась в боевых летчиках. Людмила успешно сражалась с нацистами почти целый год, а потом несколько месяцев с ящерами. Именно военные заслуги, а вовсе не то, что она перевозила Молотова с места на место, доказывали, какой она ценный кадр.
Впрочем, этот вопрос все еще оставался открытым. За последние годы исчезло множество очень способных, казалось бы, исключительно полезных для страны людей, которых объявили предателями или вредителями, а кое-кто пропал без всякого объяснения, словно их и вовсе не существовало на свете...
Дверь в тесную маленькую комнатушку (тесную, но все же лучше, чем камера в Лефортово), в которой сидела Людмила, открылась. На воротнике офицера НКВД она разглядела три алые нашивки. Людмила быстро вскочила на ноги и взяла под козырек:
- Товарищ подполковник!
Гость ответил на ее приветствие, впервые за все время, что ее делом занимались люди из НКВД.
- Товарищ старший лейтенант, - проговорил он. - Меня зовут Борис Лидов.
Людмила изумленно заморгала: до сих пор те, кто ее допрашивали, не считали нужным представляться. Лидов, скорее, напоминал школьного учителя, чем офицера НКВД, впрочем, это не имело никакого значения. Посетитель удивил ее еще больше, когда сказал:
- Хотите чаю?
- Да, большое спасибо, товарищ подполковник, - быстро ответила Людмила, чтобы он не передумал.
Атаки немцев сильно подорвали систему распределения продовольствия в Советском Союзе, а ящеры ее практически уничтожили. Чай стал драгоценной редкостью.
"Ну", - подумала Людмила, - "уж если где-то чай и есть, так это в НКВД".
Лидов высунулся в дверь и выкрикнул приказ. Через несколько минут ему принесли поднос с двумя дымящимися стаканами. Он взял поднос и поставил перед Людмилой.
- Угощайтесь, пожалуйста, - предложил он. - Выбирайте любой. Не бойтесь, в чай ничего не подмешано.
Ему не следовало этого говорить - Людмилу снова охватили сомнения. Однако она взяла стакан и сделала глоток. Ничего, кроме чая и сахара. Она отпила еще немного, наслаждаясь теплом и почти забытым ароматом.
- Спасибо, товарищ подполковник. Чудесный чай, - проговорила она.
Лидов отмахнулся от нее, словно хотел сказать, что благодарить за такой пустяк не следует. А потом, точно вел светскую беседу, заявил.
- Я видел вашего майора Егера... нет, вы, кажется, говорили, что он теперь полковник, верно? Я видел вашего полковника Егера - ведь я могу его так называть после того, как вы его доставили в Москву прошлым летом?
- Ну... - протянула Людмила, а потом решила, что недостаточно четко продемонстрировала свое отношение к предмету разговора, и потому добавила: - Товарищ, подполковник, я уже раньше говорила, что он никакой не _мой_.
- Я вас ни в коем случае не осуждаю, - заявил Лидов, переплетая пальцы рук. - Зло таится в идеологии фашизма, а не в немецком народе. И... - он сухо откашлялся, - ...нашествие ящеров продемонстрировало, что прогрессивные экономические системы, как капиталистические, так и социалистические, должны объединить свои усилия, иначе мы все станем жертвами представителей отсталой цивилизации, в которой царят отношения раба и господина, а не рабочего и хозяина предприятия.
- Да, - с энтузиазмом согласилась с ним Людмила.
Меньше всего ей хотелось спорить по вопросам исторической диалектики с представителем НКВД, в особенности, когда положения, которые он высказывает, не звучат для нее враждебно.
- Далее, ваш полковник Егер оказал Советскому Союзу услугу, - продолжал он. - Наверное, он вам рассказал.
- Нет, боюсь, я ничего не знаю. Извините, товарищ подполковник, во время встречи в Германии мы почти не разговаривали о войне. Мы...
Людмила почувствовала, что краснеет. Она знала, о чем подумал Лидов. И, к сожалению (к ее сожалению), был совершенно прав.
Он посмотрел на нее и наморщил прямой длинный нос.
- Вам нравятся немцы, верно? - проворчал он. - Егер в Берктесгадене... а еще вы взяли его стрелка... - Лидов вытащил листок бумаги и сверил по нему имя, - да-да, Георга Шульца, в свою наземную команду.
- Он самый лучший механик из всех, кто там есть. Мне кажется, немцы разбираются в машинах лучше нас. Для меня он всего лишь механик - и не более того, - упрямо повторила Людмила.
- Он немец. Они оба немцы.
Слова Лидова о международной солидарности прогрессивных экономических систем оказались пустым звуком. Его спокойный равнодушный голос заставил Людмилу задуматься о том, что ее, возможно, ждет путешествие в Сибирь в холодном вагоне для скота или пуля в затылок.
- Вполне возможно, что товарищ Молотов откажется от услуг пилота, который завязывает антисоветские связи, - заявил Лидов.
- Мне жаль это слышать, товарищ подполковник, - сказала Людмила, хотя точно знала, что Молотов с удовольствием отказался бы от услуг всех пилотов на свете, поскольку ненавидел летать, и продолжала настаивать на своем: - Меня ничто не связывает с Георгом Шульцем, если не считать совместной борьбы с ящерами.
- А с полковником Егером? - поинтересовался Лидов с видом человека, объявляющего своему противнику мат. Людмила промолчала, она знала, что проиграла. - По причине вашего недостойного поведения вы вернетесь к своим прежним обязанностям и не получите никакого повышения по службе. Можете идти, старший лейтенант, - заявил подполковник так, словно объявлял суровый приговор.
Людмила не сомневалась, что получит десять лет лагеря с последующей ссылкой еще на пять. Ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать то, что она услышала. Она вскочила на ноги.
- Служу Советскому Союзу, товарищ подполковник!
"Веришь ты этому или нет", - добавила она про себя.
- Будьте готовы немедленно отправиться в аэропорт, - заявил Лидов, словно само ее присутствие могло замарать Москву.
Возможно, кто-то из его прихвостней слушал под дверью, или в комнате имелся микрофон, потому что буквально через полминуты вошел какой-то тип с зелеными петлицами и принес полотняный рюкзак с вещами Людмилы,
А через несколько минут тройка доставила ее в аэропорт на окраине Москвы. Полозья саней и подковы лошадей разбрызгивали в стороны посеревший от городской грязи снег. Только когда покачался се любимый биплан У-2, стоящий на взлетной полосе, Людмила поняла, что ее, в качестве наказания, вернули на службу, о которой она мечтала больше всего на свете. Поднявшись в воздух, она продолжала думать о том, какая забавная получилась ситуация.
* * *
- Проклятье, я заблудился, - заявил Дэвид Гольдфарб, нажимая на педали велосипеда, принадлежавшего базе ВВС.
Он находился в Южном Лестере. Вскоре Гольдфарб приблизился к развилке и принялся оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь знака: ему очень хотелось понять, куда он попал. Он зря старался, поскольку все знаки сняли еще в сороковом году, когда опасались вторжения Германии - да так и не вернули на место.
Он пытался попасть на Опытный научно-исследовательский аэродром в Брантингторпе, куда ему было приказано явиться. "К югу от деревни Питлинг-Магна" - так говорилось в инструкции. Проблема заключалась в том, что никто ему не сказал (по-видимому, никто просто не знал), что к югу от вышеназванной деревни вело _две_ дороги. Гольдфарб выбрал правую и уже об этом пожалел.
"Интересно, существует ли населенный пункт под названием Питлинг-Минима, и если существует, то можно ли его увидеть невооруженным глазом?" - подумал он.
Через десять минут упорного продвижения вперед, Дэвид въехал в очередную деревню. Он принялся тут же вертеть по сторонам головой в надежде разглядеть хоть что-нибудь, похожее на аэродром, но не увидел ничего такого, что отвечало бы необходимым характеристикам. По улице, еле передвигая ноги, шла пожилая женщина в тяжелом шерстяном пальто и шарфе.
- Прошу прощения, мадам, - крикнул Дэвид, - это Брантингторп?
Женщина резко оглянулась - лондонский акцент мгновенно делал его чужаком в здешних местах.
Однако, заметив, что он в темно-синей военной форме, а, следовательно, имеет право совать свой длинный нос туда, где ему быть не полагается, она немного успокоилась. Впрочем, несмотря на то, что она особым образом - как принято в здешних краях - растягивала гласные, ее голос прозвучал довольно резковато:
- Брантингторп? Боюсь, что нет, молодой человек. _Это_ Питлинг-Парва [От parvus (лат.) - небольшой]. В Брантингторп вы попадете вон по той дороге. - Женщина показала на восток.
- Спасибо, мадам, - серьезно проговорил Гольдфарб и, как можно ниже наклонившись к рулю, изо всех сил нажал на педали.
Он помчался вперед на бешеной скорости, чтобы женщина не заметила его ехидной ухмылки. Подумать только - не Питлинг-Минима, а Питлинг-Парва. Очень подходящее название. Впрочем, он, наконец, выехал на правильную дорогу и - Дэвид бросил взгляд на часы - опаздывает совсем чуть-чуть. Можно будет сказать, что всему виной поезд, который прибыл в Лестер позже, чем следовало. Так оно и было на самом деле.
Гольдфарб проехал по дороге совсем немного, когда услышал оглушительный рев двигателей и увидел, как по небу на безумной скорости промчался самолет. Его охватили тревога и ярость одновременно. Неужели он прибыл сюда только затем, чтобы стать свидетелем того, как ящеры превратят аэродром в руины?
А потом он еще раз представил себе машину, которую только что видел. После того, как ящеры уничтожили радарную станцию в Дувре, он научился следить за самолетами по старинке - при помощи бинокля и полевого телефона. Он без проблем узнавал истребители и бомбардировщики ящеров. Тот, что промчался у него над головой, им и в подметки не годился. Либо они придумали что-то новенькое, либо самолет - английский.
Надежда пришла на смену гневу. Где еще он найдет английские реактивные самолеты, как не на испытательном аэродроме? Только вот Гольдфарб никак не мог понять, с какой стати его туда послали. Ничего, скоро все выяснится.
Деревня Брантингторп оказалась не более впечатляющей, чем оба Питлинга. Впрочем, неподалеку от нее Гольдфарб заметил скопление каких-то явно временных сооружений, покрытые ржавчиной портативные металлические палатки типа "Ниссен" и асфальтированные взлетные дорожки, которые, словно бельмо на глазу, уродовали заросшие зеленой травой поля, окруженные маленькими симпатичными домиками. Солдат и каске и с автоматом системы Стена в руках потребовал у Гольдфарба документ, когда тот подъехал на велосипеде к воротам и сплошной колючей проволоке, огораживающей территорию аэродрома.
Он протянул бумаги, но не сдержался и заявил:
- По-моему, ты зря тратишь время, приятель. Вроде бы я не очень похож на переодетого лазутчика ящеров, верно?
- А кто тебя знает, парень, - ответил солдат. - Кроме того, ты можешь оказаться переодетым фрицем. Мы не очень их тут жалуем.
- Ну, тут я вас понимаю.
Родители Гольдфарба бежали из управляемой русскими Польши, спасаясь от еврейских погромов. Захватив Польшу, нацисты устроили там погромы в тысячу раз более жестокие, настолько страшные, что евреи заключили союз с ящерами. Сейчас по просачивающимся оттуда сведениям стало известно, что ящеры не слишком жалуют своих новых союзников. Гольдфарб вздохнул. Быть евреем нигде не просто.
Часовой открыл ворота и махнул рукой, показывая, что путь свободен. Он доехал до первого металлического домика, слез с велосипеда, поставил его на тормоз и вошел внутрь. Несколько человек в форме ВВС стояли вокруг большого стола, освещенного парафиновой лампой, свисающей с потолка.
- Да? - сказал один из них.
Гольдфарб встал по стойке "смирно". Несмотря на то, что офицер, задавший ему вопрос, был всего пяти футов ростом, он имел четыре тонкие нашивки полковника авиации. Отсалютовав, Гольдфарб назвал свое имя, специальность и служебный номер, а затем добавил:
- Прибыл в соответствии с приказом, сэр! Офицер ответил на его приветствие.
- Мы вам рады, Гольдфарб. У вас великолепные характеристики, и мы не сомневаемся, что вы станете ценным членом нашей команды. Я полковник Фред Хиппл. Вы будете подчиняться мне. Моя специальность - реактивное движение. Познакомьтесь, подполковник авиации Пиэри, капитан Кеннан и уоррант-офицер Раундбуш.
Все младшие офицеры возвышались над Хипплом, но сразу становилось ясно, что главный тут он. Франтоватый, невысокого роста с короткой бородкой, густыми бровями и гладко зачесанными вьющимися волосами, Хиппл держался прямо и четко выговаривал слова:
- Мне сказали, что вы летали на снабженном радаром патрульном бомбардировщике, в задачу которого входило обнаруживать самолеты ящеров, прежде чем они доберутся до наших берегов.
- Да, сэр, совершенно верно, сэр, - ответил Гольдфарб
- Прекрасно. Можете быть уверены, мы обязательно воспользуемся вашим опытом. Мы разрабатываем реактивный истребитель, который тоже будет снабжен радарной установкой, она облегчит задачу обнаружения и - будем надеяться - уничтожения целей.
- Это... замечательно, сэр.
Гольдфарб всегда считал радар оружием обороны, предназначенным для обнаружения противника. Только после того, как ясно местоположение цели, можно отправлять туда самолеты. Но устанавливать радары на тяжелые истребители... он улыбнулся. В работе над таким проектом он примет участие с превеликим удовольствием.
Уоррант-офицер Раундбуш покачал головой. В отличие от худого темноволосого Хиппла он был высоким крепким блондином.
- Хорошо бы чертова штука влезла в то крошечное пространство, что для нее отведено, - проговорил он.
- Которого в настоящий момент у нас вовсе нет, - печально кивнув, согласился с ним Хиппл. - Реактивный истребитель, стартовавший несколько минут назад - наверное, вы его видели, когда подъезжали к базе - крошечный "Пионер Глостера" не слишком просторен, если можно так выразиться. По правде говоря, он летал уже целый год, когда заявились ящеры. - Хиппл горько усмехнулся. - Поскольку мне удалось спроектировать работающий реактивный двигатель еще в 1937 году, меня чрезвычайно огорчает тот факт, что мы не можем поставить его на вооружение нашей армии. Но тут ничего не поделаешь. Когда прибыли ящеры, "Пионер", задуманный как экспериментальная модель, был запущен в производство - чтобы хоть как-то уравнять шансы.
- Может, лучше заняться танками? - пробормотал Раундбуш.
Вторжение Германии во Францию и военные действия в Северной Африке продемонстрировали серьезные недостатки британских бронемашин, однако военные заводы продолжали выпускать давно устаревшие модели, потому что они работали хоть как-то - а у Англии не было возможности их модифицировать.
- Все совсем не так плохо, Бэзил, - покачав головой, сказал полковник Фред Хиппл. - В конце концов, нам удалось поднять в воздух "Метеор". - Он повернулся к Гольдфарбу и пояснил: - "Метеор" боли, совершенный истребитель, чем "Пионер". У последнего имеется всего один реактивный двигатель, установленный за кабиной пилота, в то время как первый снабжен двумя, причем улучшенными, на крыльях. Благодаря этому новая модель стала намного эффективнее.
- Кроме того, мы разработали серьезную программу производства "Метеоров", - добавил капитан Кеннан. - Если повезет, через год наша армия получит изрядное количество истребителей с реактивными двигателями.
- Да, именно так, Морис, - подтвердил его слова Хиппл. - Из всех великих держав только нам и японцам повезло - ящеры не вторглись на наши острова. Из глубин космоса мы, по-видимому, кажемся слишком маленькими, и они решили не тратить на нас силы. Мы пережили гораздо более серьезные бомбардировки, чем те, которым нас подвергли немцы, но жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Вам это должно быть хорошо известно, верно, Гольдфарб?
- Да, сэр, - ответил Гольдфарб. - Пару раз в Дувре становились жарковато, но мы справились. - Несмотря на то, что Дэвид был англичанином в первом поколении, он уже имел склонность к преуменьшению.
- Вот-вот, - Хиппл закивал так энергично, словно Гольдфарб сказал нечто чрезвычайно важное. - Возможности нашей промышленности продолжают находиться на достаточно высоком уровне, - продолжал он, - и мы сможем выпустить приличное количество "Метеоров" за весьма короткое время. Однако проблема состоит в том, чтобы их не сбил неприятель после того, как они поднимутся в воздух.
- Вот задача для вас, Гольдфарб, - неожиданно глубоким басом проговорил подполковник Пиэри, стройный, средних лет человек с седеющими волосами песочного цвета.
- Именно, - повторил Хиппл. - Джулиан, то есть, подполковник Пиэри хотел сказать, что нам нужен человек, имеющий практический опыт использования радара в воздухе, для того, чтобы максимально эффективно разместить установки в "Метеоре", причем, чем быстрее, тем лучше. Наши пилоты должны получить возможность распознавать наличие врага на расстоянии, с которого ящеры "видят" нас. Вы понимаете, что я имею в виду?
- Думаю, да, сэр, - ответил Гольдфарб. - Из ваших слов я сделал вывод, что в кабине "Метеора" смогут разместиться два человека - пилот и специалист по радарным установкам. С тем оборудованием, что у нас имеется, пилот будет не в состоянии одновременно управлять самолетом и следить за показаниями радара.
Четверо офицеров ВВС обменялись взглядами, а Гольдфарб подумал, что, вероятно, ему стоило промолчать. Просто замечательно: какой-то простой оператор радарной установки возражает старшим по званию офицерам через пять минут после прибытия к новому месту службы.
- Данная тема обсуждалась во время разработки проекта самолета, - пророкотал Пиэри. - Вам, наверное, будет интересно узнать, что мнение, которое вы только что высказали, превалировало.
- Я... рад это слышать, сэр, - сказал Гольдфарб с таким явным облегчением в голосе, что Бэзил Раундбуш, который, казалось, не слишком серьезно относился к армейской субординации, ухмыльнулся.
- Учитывая, что нам удалось за исключительно короткое время установить уровень вашей компетенции, - проговорил Хиппл, - я надеюсь, вы поможете нам существенно уменьшить размеры радарной установки, предназначенной для наших самолетов. Фюзеляж "Метеора" меньше бомбового отсека "Ланкастера", на котором вы летали. Посмотрите на чертежи, чтобы понять, о чем идет речь...
Гольдфарб подошел к столу. И почувствовал себя членом команды.
- Я не знаю, как решается одна проблема, с которой мы столкнулись в "Ланкастере", - сказал он.
- Какая? - поинтересовался Хиппл.
- Управляемые ракеты ящеров могут сбить самолет с расстояния, преодолеть которое не в силах ни один снаряд, выпущенный из наших пушек. Мы совершенно точно знаем, что один из видов таких ракет настроен на ту же частоту, что и наши радары - возможно, именно с их помощью ящеры разбомбили наземные станции. Если мы отключаем установку, ракета теряет управление - но тогда мы перестаем что-либо видеть. Очень неприятная ситуация во время сражения.
- Верно, - энергично закивал Хиппл. - Даже в идеальных условиях "Метеор" не уравнивает наши шансы в бою с ящерами - всего лишь снижает их преимущество. Нам не хватает скорости и, как вы верно заметили, у нас не такое совершенное оружие. Вступать в сражение с самолетом неприятеля, не имея возможности увидеть его раньше, чем он попадет в поле зрения пилота, непростительная ошибка Я не стану делать вид, что разбираюсь в принципах работы радара - моя специальность моторы. - Он окинул взглядом других офицеров. - Ваши предложения, джентльмены?
- А не может радар, установленный на борту самолета, работать, используя, скажем, две частоты? - спросил Бэзил Раунд-буш. - Если переключаться с одной на другую... возможно, неприятельская ракета собьется с курса, а радарная установка будет продолжать действовать?
- Может быть, сэр. Честное слово, я не знаю, - ответил Гольдфарб. - Мы не особенно экспериментировали. У нас были другие проблемы, если вы понимаете, что я имею в виду.
- Ничего страшного, - заверил его Раундбуш. - Нам придется проверить все сначала на земле: если передатчик будет продолжать работать при смене частот, тогда перенесем эксперименты в воздух
Он что-то написал на листке бумаги.
"Как здорово, что, несмотря на войну, научные разработки продолжаются", - подумал Гольдфарб.
Он был счастлив, что вошел в команду ученых в Брантингторпе. Впрочем, он дал себе слово, что, когда снабженные радаром "Метеоры" поднимутся в воздух, он займет место в одном из них. Полетав на "Ланкастерах", Гольдфарб знал, что больше никогда не будет получать удовлетворения от работы на земле.
* * *
Мойше Русси больше не мог оставаться в подполье. Положение, в котором он оказался, причиняло ему такую нестерпимую боль, словно его пытали нацисты. Когда на Землю прилетели ящеры, он решил, что Бог послал их в ответ на его молитвы. Если бы не появление инопланетян, немцы уничтожили бы всех евреев в варшавском гетто, как, впрочем, и в остальных, разбросанных по территории Польши.
Евреи ждали чуда. Когда Мойше сообщил, что ему явилось видение, его престиж в гетто невероятно вырос. До тех пор он был всего лишь одним из студентов медиков, который вместе с остальными медленно умирал голодной смертью. Он убедил евреев подняться с колен, помочь завоевателям прогнать нацистов и приветствовать ящеров.
Так Мойше стал одним из фаворитов ящеров. Он участвовал в пропагандистских радиопередачах, рассказывая - правдиво - об ужасах и преступлениях, совершенных немцами в Польше. Ящеры решили, что он готов говорить все, что ему прикажут. Ящеры хотели, чтобы он выступил с хвалебной речью в их адрес, когда они разбомбили Вашингтон, и сказал, что это так же справедливо, как и уничтожение Берлина.
Мойше отказался... и вот он здесь, в бункере, построенном в гетто, чтобы прятаться от фашистов, а не от ящеров.
Именно в этот момент его жена Ривка спросила:
- Сколько мы уже тут?
- Очень долго, - ответил их сын Ревен.
Мойше знал, что малыш совершенно прав. Ревен и Ривка прятались в бункере дольше, чем он. Они ушли в подполье, чтобы ящеры не смогли угрожать их безопасности, стараясь подчинить себе Мойше. После его отказа ящеры приставили к голове Мойше пистолет, чтобы заставить его говорить то, что им было нужно. Русси не считал себя храбрым человеком, но все равно отказался. Ящеры его не застрелили. В определенном смысле они поступили с ним еще хуже - убили его слова. Они изменили запись таким образом, что получалось, будто он произносит речи в их защиту.
Русси им отомстил. В крошечной студии в гетто он сделал запись, в которой рассказал о том, как с ним поступили инопланетяне, а бойцы еврейского сопротивления сумели вывезти ее из страны и, таким образом, доставили захватчикам массу неприятных минут. После этого Мойше пришлось исчезнуть.
- А ты знаешь, что сейчас - день или ночь? - спросила Ривка.
- Не больше, чем ты, - признался он.
В бункере имелись часы, и они с Ривкой старательно их каждый день заводили. Но довольно скоро запутались и перестали отличать день от ночи. В пламени свечи Мойше отлично видел циферблат - пятнадцать минут четвертого. Дня или глубокой ночи? Он не имел ни малейшего представления. Знал только, что сейчас они все бодрствуют.
- Не знаю, сколько мы еще продержимся, - поговорила Ривка. - Человеку не пристало прятаться в темноте, словно крысе в норе.
- Но если нет иной возможности остаться в живых, мы должны терпеть, - резко ответил Мойше. - Во время войны всем трудно - ты же не в Америке! Даже здесь, под землей, мы живем лучше, чем в нацистском гетто.
- Ты так считаешь?
- Да, я так считаю. У нас полно еды... - Их дочь умерла от голода во время немецкой оккупации. Мойше знал, что нужно сделать, чтобы ее спасти, но без еды и лекарств был бессилен.
- И что с того? - спросила Ривка. - Раньше мы могли встречаться с друзьями, делиться с ними проблемами. Немцы избивали нас на улицах только потому, что мы попадались им на глаза. Если нас увидят ящеры, они сразу будут стрелять.
Поскольку она говорила правду, Мойше решил изменить тактику и сказал:
- И тем не менее, наш народ лучше живет при ящерах, чем при нацистах.
- Да, главным образом, благодаря тебе, - сердито заявила Ривка. - И что ты за это получил? Твоя семья погребена заживо! - В ее голосе прозвучали такой гнев и горечь, что Ревен расплакался.
Утешая сына, Мойше про себя поблагодарил его за то, что он положил конец их спору.
После того, как они с Ривкой успокоили малыша, Мойше осторожно проговорил:
- Если ты считаешь, что так будет лучше, полагаю, вы с Ревеном можете выйти наверх. Вас знает не так много людей. С Божьей помощью пройдет достаточно времени, прежде чем вас предадут. Любой, кто захочет выслужиться перед ящерами, сможет меня заложить. Или какой-нибудь поляк - просто потому, что ненавидит евреев.
- Тебе прекрасно известно, что мы так никогда не поступим, - вздохнув, ответила Ривка. - Мы тебя не оставим. Ты совершенно прав, тебе подниматься наверх нельзя. Но если ты думаешь, что нам здесь очень даже неплохо, ты самый настоящий болван.
- Я не говорил, что нам тут хорошо, - подумав немного и стараясь припомнить, не сказал ли он в действительности чего-нибудь такого, проговорил Мойше. - Я только имел в виду, что все сложилось не так уж плохо.
Нацисты могли отправить варшавское гетто, целиком, в Треблинку или в Аушвиц - другой лагерь смерти, строительство которого они как раз заканчивали, когда прилетели ящеры. Мойше не стал напоминать об этом жене. Есть вещи настолько страшные, что их нельзя использовать в качестве аргумента даже во время ссоры.
Они прекратили спор и уложили сонного Ревена спать. Значит, и самим нужно ложиться. Заснуть, когда малыш бодрствовал и резвился в тесном бункере, не представлялось возможным.
Шум сначала разбудил Ривку, а потом и Мойше. Ревен продолжал мирно посапывать, даже когда его родители сели в постели. Они всегда пугались, если в подвале квартиры, под которой находился их бункер, раздавались слишком громкие звуки. Время от времени приходили борцы еврейского сопротивления, возглавляемого Мордехаем Анелевичем, и приносили семейству Русси свежий запас продуктов, но Мойше всякий раз опасался, что вот сейчас за ними, наконец, явились ящеры.
Бум, бум, бум!
Грохот наполнил бункер. Русси вздрогнул, Ривка сидела рядом с ним, поджав губы и глядя широко раскрытыми глазами в пространство - лицо, превратившееся в маску ужаса.
Бум, бум, бум!
Русси поклялся, что так просто врагам не сдастся. Стараясь не шуметь, он выбрался из кровати, схватил длинный кухонный нож и загасил единственную лампу - бункер мгновенно погрузился во мрак, чернее ночи, царившей наверху.
Бум, бум, бум!
Скрежет, штукатурная плита, прикрывавшая дверь, снята и отброшена в сторону. Бункер запирался изнутри. Впрочем, Мойше знал, что задвижка не выдержит, если кто-то решит ее сломать. Он поднял над головой нож. Тот, кто войдет первым - предатель еврей или ящер - получит сполна. Это Мойше себе обещал.
Однако вместо того, чтобы услышать, как по двери колотят ноги в тяжелых сапогах, или ее пытаются открыть при помощи тарана, Русси различил взволнованный голос, обратившийся к нему на идише.
- Мы знаем, что вы внутри, ребе Мойше. Откройте эту вонючую дверь.. пожалуйста! Нам нужно увести вас отсюда прежде, чем явятся ящеры.
Обман? Ловушка? Мойше инстинктивно оглянулся на Ривку, но он же сам погасил лампу.
- Что делать? - тихо спросил он.
- Открой дверь, - ответила она.
- Но...
- Открой, - повторила Ривка. - Никто из компании ящеров не смог бы так выругаться.
Утопающий всегда готов ухватиться за соломинку. Но какая же она тонкая и ненадежная! Сломавшись, поранит не только ладонь Мойше. Но разве он в состоянии долго сдерживать тех, кто находится за дверью? Неожиданно Мойше сообразил, что им совершенно ни к чему его арестовывать. Враг ведь может просто начать стрелять в дверь из пулемета... или поджечь дом - и они все сгорят заживо. Мойше разжал пальцы, кухонный нож со звоном упал на пол, и, спотыкаясь в темноте, подошел к двери, чтобы ее открыть. Один из евреев, стоявших на пороге, держал в руках масляную лампу и пистолет. Тусклый свет фонаря ослепил Мойше.
- Долго же вы возились, - проговорил один из парней. - Пошли. Нужно спешить. Один болтун распустил язык, где не следует, здесь скоро будут ящеры.
Русси ему поверил.
- Возьми Ревена, - крикнул он Ривке.
- Сейчас, - ответила она. - Он еще не совсем проснулся, но все будет хорошо, мы идем... правда, милый?
- Куда? - сонно спросил Ревен.
- Уходим отсюда, - ответила Ривка, больше она все равно ничего не знала. Однако этого хватило, чтобы малыш окончательно проснулся и выскочил из кровати с воплем восторга. - Подожди! - вдруг вскричала Ривка. - Ботинки надень. По правде говоря, нам тоже не мешало бы обуться. Мы спали.
- В половине девятого утра? - спросил парень с лампой. - Я бы тоже не отказался. - Впрочем, подумав немного, он добавил: - Только не здесь, пожалуй.
Мойше забыл, что он в одних носках. Натягивая башмаки и завязывая шнурки, он спросил:
- Мы успеем собрать вещи? - Книги на полках стали для него чем-то вроде родных братьев.
Другой еврей с немецкой винтовкой на плече, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу возле двери, покачал головой и ответил:
- Ребе Мойше, если вы еще немного помедлите, вам уже не нужно будет никуда спешить.
Подвал с низким потолком показался Мойше просторным. Когда они поднимались по лестнице он довольно быстро начал задыхаться - сидя в бункере, Русси не особенно занимался физическими упражнениями. От серого свинцового света начали слезиться глаза. Мойше принялся отчаянно моргать и щуриться. После того, как они столько времени провели в помещении, где горели лишь свечи и масляные лампы, даже слабый дневной свет причинял страдания.
И вот они вышли на улицу. Черные тучи скрывали солнце, грязный мокрый снег заполнял канавы, воздух казался почти таким же спертым и тухлым, как и в бункере, который они только что покинули. И все равно Мойше хотелось раскинуть руки в стороны и пуститься в пляс - так он был счастлив. Ревен, точно жеребенок, метался и скакал вокруг них. Ему, наверное, представлялось, что они провели под землей целую жизнь - ведь дети воспринимают время совсем не так, как взрослые. Ривка уверенно шагала рядом с ним, но ее бледное лицо светилось счастьем и легким недоумением...
Бледное лицо... Мойше посмотрел на собственные руки. Под слоем грязи просвечивала белая, словно сгущенное молоко, кожа. Его жена и сын были такими же бледными. Зимой в Польше никто не мог похвастаться здоровым цветом лица, но он и его семья стали совсем прозрачными - так и вовсе исчезнуть не долго.
- Какое сегодня число? - спросил он, пытаясь понять, сколько времени они провели в бункере.
- Двадцать второе февраля, - ответил паренек с лампой. - Еще месяц до весны. - Он фыркнул, казалось, до весны остался целый год, а не всего несколько недель.
Когда Мойше увидел на улице первого ящера, ему тут же захотелось бегом вернуться в свой бункер. Однако инопланетянин не обратил на него никакого внимания. Ящеры с трудом различали людей, как и люди их. Мойше быстро посмотрел на Ривку и Ревена. Проблема, с которой столкнулись захватчики, сыграла на руку беглецам - борцам сопротивления удалось увести Мойше и его семью прямо у них из-под носа.
- Заходите сюда, - сказал паренек с пистолетом.
Русси послушно поднялись по какой-то лестнице и вошли в дом. На лестнице пахло капустой, немытыми телами и мочой. В квартире на третьем этаже их ждали другие бойцы из отряда Анелевича Они быстро провели беглецов внутрь.
Один из них схватил Мойше за руку и подтолкнул к столу, на котором тот увидел желтое мыло, эмалированный тазик, большие ножницы и бритву.
- Бороду придется сбрить, ребе Мойше, - сказал он.
Мойше с негодованием отшатнулся от него, прикрыл рукой бороду. Нацисты в гетто отрезали бороды - а иногда уши и носы - просто так, чтобы развлечься.
- Мне очень жаль, - продолжал партизан, которому его собственная борода явно не мешала, - но нам придется перевозить вас с места на место, прятать. Посмотрите на себя. - Он взял осколок когда-то большого зеркала и поднес его к лицу Мойше.
Тому ничего не оставалось делать, как взглянуть на свое отражение. Он увидел... бледное, бледнее, чем обычно, лицо, борода длинная и какая-то растрепанная. Так не полагается, но он не следил за ней, пока находился в бункере. А вообще, ничего особенного - серьезное, немного похожее на лошадиное, еврейское лицо Мойше Русси.
- А теперь представьте себя гладко выбритым, - проговорил партизан. - И ящера с вашей фотографией в руках: он посмотрит на нее и пойдет дальше, не останавливаясь.
Представить себя без бороды Мойше мог, только вспомнив, каким он был, когда у него начали расти бакенбарды. Ему никак не удавалось преодолеть годы и приложить лицо юноши к своему сегодняшнему.
- Они правы, Мойше, - сказала Ривка. - Нам необходимо, чтобы ты выглядел совершенно по-другому. Давай, брейся.
Он тяжело вздохнул, сдаваясь. Затем взял зеркало и поставил его на полку так, чтобы лучше себя видеть. Взяв ножницы, Мойше как можно короче подстриг бороду, которую носил всю свою взрослую жизнь. Его знания относительно бритья были чисто теоретическими. Мойше смочил лицо водой, затем намылил щеки, подбородок и шею мылом с сильным запахом.
- Папа, ты такой смешной! - фыркнул Ревен.
- Я и чувствую себя смешным.
Мойше взял бритву, ее ручка удобно легла в ладонь, словно рукоять скальпеля. Через несколько минут сравнение показалось ему еще более уместным. Мойше подумал, что видел меньше крови во время удаления аппендицита. Он порезал ухо, щеку, подбородок, шею и сделал практически все, чтобы отрезать себе верхнюю губу. Когда он помыл лицо, вода в тазике стала розовой.
- Ты ужасно смешной, папа, - повторил Ревен.
Мойше принялся разглядывать себя в осколок зеркала - на него смотрел незнакомец. Он казался моложе, чем с бородой, но не имел ничего общего с прежним, юным Мойше Русси. С возрастом черты лица стали резче, определеннее. И еще он производил впечатление жесткого, сурового человека - что несказанно его удивило. Возможно, причиной были засохшие царапины, придававшие ему вид боксера, только что проигравшего трудный бой.
Партизан, что дал ему зеркало, похлопал его по плечу и сказал:
- Ничего страшного, ребе Мойше. Говорят, тут все дело в практике.
Он явно повторял чьи-то слова, поскольку его собственная борода с проседью достигала середины груди.
Русси собрался кивнуть, но потом удивленно уставился на своего собеседника. Ему не приходило в голову, что придется повторить отвратительную процедуру. Конечно же, они правы - если он хочет оставаться неузнанным, нужно будет бриться каждый день. Мойше подумал, что это занятие только зря отнимает у человека время, но все равно вымыл и высушил бритву, а затем убрал ее в карман своего длинного темного пальто.
Паренек с пистолетом - тот, что вытащил их из бункера - сказал:
- Ладно, теперь, думаю, вас никто не узнает, и мы можем спокойно отсюда уходить.
Мойше, скорее всего, не узнала бы собственная мать... но ведь она умерла, как и его дочь, от болезни желудка, осложненной голодом.
- Если я останусь в Варшаве, меня рано или поздно поймают, - сказал он.
- Разумеется, - ответил партизан. - Поэтому вы не останетесь в Варшаве.
Звучало вполне разумно. Но, тем не менее, Мойше стало не по себе. Он провел здесь всю свою жизнь. До прихода ящеров не сомневался, что и умрет тут.
- А куда я... куда мы поедем? - тихо спросил он.
- В Лодзь.
Имя города повисло в комнате, словно отзвук похоронного гула колоколов. Немцы особенно жестоко обошлись с евреями в гетто Лодзи, второго после Варшавы города Польши. Большая часть четверть миллионного еврейского населения отправилась в лагеря смерти, из которых никто не возвращался.
По-видимому, партизаны сумели прочитать его мысли, промелькнувшие на открытом, безбородом лице.
- Я понимаю ваши чувства, ребе Мойше, - сказал партизан, - но лучше места не придумаешь. Никому, даже ящерам, не придет в голову вас там искать, а если возникнет необходимость, мы сможем быстро доставить вас назад.
Мойше понимал, что его рассуждения разумны, но, взглянув на Ривку, увидел в ее глазах тот же ужас, что испытывал и сам. Евреи Лодзи ушли в темную долину смерти. Жить в городе, на который опустилась черная тень...
- Кое-кому из нас удалось выжить в Лодзи, - сказал боец сопротивления. - Иначе мы ни за что не отправили бы вас туда, уж можете не сомневаться.
- Ну, что же, пусть будет так, - вздохнув, проговорил Русси.
Паренек с пистолетом вывез их из Варшавы на телеге, запряженной лошадью. Русси сидел рядом с ним, чувствуя себя ужасно уязвимым - ведь он находился на самом виду. Ривка и Ревен устроились вместе с несколькими женщинами и детьми среди какого-то тряпья, кусков металлолома и картона - имущества старьевщика. При выезде из города, прямо на шоссе, ящеры установили контрольно-пропускной пункт. Один из самцов держал в руках фотографию Русси с бородой. Сердце бешено стучало в груди Мойше, но, бросив на него мимолетный взгляд, ящер повернулся к своему товарищу.
- Еще одна дурацкая компания Больших Уродов, - сказал он на своем языке и махнул рукой, чтобы они проезжали.
Через несколько километров возница остановился у обочины дороги. Женщины и дети, среди которых прятались Ривка и Ре-вен, сошли и отправились назад в Варшаву пешком. Телега покатила в Лодзь.
* * *
Лю Хань недоверчиво смотрела на очередной набор банок, принесенных маленьким чешуйчатым дьяволом в ее камеру. Интересно, что она сможет съесть сегодня. Скорее всего, соленый суп с макаронами и кусочками цыпленка, а еще консервированные фрукты в сиропе. Она знала, что не дотронется до тушеного мяса в густом соусе - ее уже дважды от него рвало.
Лю Хань вздохнула. Беременность - тяжелое состояние в любом случае. А уж оказаться здесь, в самолете, который никогда не садится на землю, совсем невыносимо. Она не только проводила все время в маленькой металлической комнате в полном одиночестве (если не считать моментов, когда к ней приводили Бобби Фьоре), но и вся еда, что ей приносили, была сделана иностранными дьяволами. Ее никто не спрашивал, чего ей хочется.
Она ела, как могла, и жалела, что не в силах вернуться в родную деревню, или хотя бы в лагерь, откуда ее забрали чешуйчатые дьяволы. Там она находилась бы среди своих, а не сидела бы в клетке, точно певчая птица, пойманная для забавы тюремщиков. Лю Хань пообещала себе, что если ей когда-нибудь доведется отсюда выбраться, она освободит всех птиц до единой.
Однако она понимала, что чешуйчатые дьяволы вряд ли оставят ее в покое. Лю Хань покачала головой - нет, никогда. Прямые черные волосы упали на лицо, обнаженные плечи и грудь - инопланетяне не нуждались в одежде и отняли у своих пленников все, что у них имелось; впрочем, в комнате и без того было слишком жарко. Когда маленькие дьяволы доставили Лю Хань сюда, волосы у нее были совсем короткими, теперь же прикрывали всю спину.
Она икнула и приготовилась броситься к раковине, но то, что она съела, решило остаться в желудке. Лю Хань не знала наверняка, когда должен родиться ребенок. Чешуйчатые дьяволы никогда не выключали свет, и довольно быстро она перестала различать день и ночь. Но теперь ее тошнило гораздо реже, чем в начале, хотя живот расти еще не начал. Скорее всего, она на четвертом месяце.
Часть пола вместо того, чтобы быть металлической, как и все остальное, представляло собой приподнятую платформу, покрытую гладким серым материалом, больше всего похожим на кожу - только без характерною запаха. Обнаженное, покрытое потом тело Лю Хань липло к ней, когда она ложилась, но другого места для отдыха в комнате не было. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. В последнее время Лю Хань много спала - из-за беременности и безделья.
Лю Хань дремала, когда открылась дверь в ее камеру. Она чуть приподняла тяжелые веки, уверенная в том, что явился один из дьяволов, который забирал банки после каждой еды. Она не ошиблась, однако, вслед за ним ввалилось еще несколько незваных гостей - причем тела нескольких украшали такие замысловатые рисунки, каких Лю Хань видеть еще не приходилось.
К ее великому изумлению один из них заговорил по-китайски - в некотором роде. Показав на нее рукой, он заявил:
- Пойдешь с нами.
Лю Хань быстро вскочила на ноги.
- Будет исполнено, недосягаемый господин, - произнесла она фразу на их языке, которую ей удалось запомнить.
Чешуйчатые дьяволы окружили ее, но не приближались больше, чем на расстояние вытянутой руки. Невысокая Лю Хань - чуть больше пяти футов - возвышалась над дьяволами, которые явно нервничали в ее присутствии. А она рассматривала любую возможность покинуть тесную камеру, как подарок. Вдруг они отведут ее к Бобби Фьоре?
Нет, повернули в противоположную от его камеры сторону. Лю Хань пыталась понять, что понадобилось от нее чешуйчатым дьяволам. Ее охватило беспокойство, потом надежда... и снова беспокойство. Ведь они могут сделать с ней все, что угодно. Отпустить на свободу. Забрать у Бобби Фьоре и отдать какому-нибудь другому мужчине, который станет ее бить и насиловать. Она здесь всего лишь пленница, и потому бессильна.
Ящеры не сделали ни того, ни другого. Они спустились по необычной кривой лестнице на другую палубу, и Лю Хань вдруг почувствовала, что стала меньше весить. Ее желудку это совсем не понравилось, но зато она перестала бояться. Она знала, что чешуйчатые дьяволы приводили сюда и Бобби Фьоре. И с ним не случилось ничего страшного.
Ее ввели в помещение, заполненное какими-то непонятными приборами. Дьявол, сидевший за столом, удивил ее, спросив по-китайски:
- Ты - человеческая самка Лю Хань?
- Да, - ответила она. - А вы кто?
Лю Хань испытала мимолетное счастье, что может снова говорить на родном языке. Даже с Бобби Фьоре она общалась на диковинной смеси китайского, английского, языка маленьких дьяволов, жестов и дурацкой мимики.
- Меня зовут Носсат, - ответил чешуйчатый дьявол. - Я... не знаю, есть ли в вашем языке такое слово... Я самец, который изучает то, как вы думаете. Тессрек, говоривший с твоим самцом, Бобби Фьоре, мой коллега.
- Я поняла, - сказала Лю Хань.
Это тот самый чешуйчатый дьявол, который вызывал к себе Бобби Фьоре. Как он назвал дьявола по имени Тессрек? В английском языке имелось слово, обозначающее то, чем занимается дьявол - _психолог_... Да, правильно. Лю Хань успокоилась. Разговоры еще никому не причиняли вреда.
- Ты собираешься через некоторое время снести яйцо? - спросил Носсат. - Нет, ваш вид не несет яиц. Ты должна родить? Вы ведь так говорите - "родить", правильно? У тебя будет ребенок?
- Да, у меня будет ребенок, - ответила Лю Хань.
Правая рука, словно сама по себе, прикрыла живот. Лю Хань уже давно перестала стесняться собственной наготы, когда находилась в присутствии чешуйчатых дьяволов, но инстинктивно старалась защитить свое дитя.
- Ребенок явился следствием спаривания с Бобби Фьоре? - поинтересовался Носсат.
Не дожидаясь ответа, он засунул один из своих когтистых пальцев в ящик стола, и у него за спиной тут же загорелся экран, на котором Лю Хань и Бобби Фьоре занимались любовью.
Лю Хань вздохнула. Она знала, что чешуйчатые дьяволы снимают ее, когда только пожелают. Сами они, словно домашние животные, спаривались только в определенный период, а в остальное время проблемы плоти их не занимали. То, что люди могут заниматься любовью и зачинать детей круглый год, казалось, завораживало их и одновременно вызывало отвращение.
- Да, - ответила она, глядя на изображение. - Мы с Бобби Фьоре занимались любовью, и в результате у нас будет ребенок.
Очень скоро он даст о себе знать. Лю Хань помнила восторг, который испытала, когда вынашивала сына для мужа незадолго до того, как на их деревню напали японцы и убили почти всех жителей.
Носсат засунул палец в другое углубление. Лю Хань обрадовалась, когда картинка, на которой они с Бобби, тяжело дыша, отдыхали после бурной любви, погасла. Ее место заняло другое изображение. Огромная чернокожая женщина рожала ребенка. Сама будущая мать заинтересовала Лю Хань гораздо больше, чем роды. Она и не представляла себе, что ладони и ступни ног у негров такие бледные.
- Так рождаются ваши детеныши? - спросил Носсат, когда между напряженных ног женщины появилась головка, а потом и плечи ребенка.
- А как же еще? - удивилась Лю Хань.
Маленькие чешуйчатые дьяволы являли собой поразительную смесь наводящего ужас могущества и почти детского невежества.
- Какой... ужас, - заявил Носсат. Одна картинка сменяла другую. Вот-вот все закончится... но у женщины началось кровотечение. Крови было почти не видно на фоне темной кожи, но она не останавливалась, впитываясь в землю, на которой лежала роженица. - Эта самка умерла после того, как маленький тосевит вышел из ее тела, - сообщил чешуйчатый дьявол. - Многие самки на удерживаемой нами территории умирают во время родов.
- Да, такое случается, - тихо проговорила Лю Хань.
Ей совсем не хотелось думать о страшном. Ни о кровотечении, ни о ребенке, который может пойти неправильно, ни о послеродовой лихорадке... ведь в жизни всякое случается. А сколько детей умирает, не дожив до своего второго дня рождения, или даже - первого.
- Но это несправедливо! - вскричал Носсат, словно обвиняя Лю Хань в том, что у людей дети рождаются так, а не иначе. - Никакие известные нам разумные существа не подвергают мать опасности только ради того, чтобы появилось потомство!
Лю Хань даже представить себе не могла, что, кроме людей, на свете есть другие разумные существа - по крайней мере, до того, как прилетели маленькие чешуйчатые дьяволы. Но и узнав о них, она не предполагала, что неизвестных ей народов много.
- А как у вас появляются дети? - раздраженно спросила она. Лю Хань не удивилась бы, если бы ей сказали, что маленьких дьяволов собирают на какой-нибудь фабрике.
- Наши самки откладывают яйца, разумеется, - ответил Носсат. - Работевляне и халессианцы, которыми мы правим, тоже. Только вы, тосевиты, от нас отличаетесь.
Его глазные бугорки повернулись так, что одним он наблюдал за экраном, а другой наставил на Лю Хань.
Она изо всех сил пыталась сдержать смех и не смогла. Мысль о том, что нужно сделать гнездо из соломы, а потом сидеть на нем до тех пор, пока не вылупятся птенцы, ее ужасно развеселила. Куры, кажется, не испытывают никаких проблем, когда собираются снести яйцо. Наверное, так проще. Только люди устроены иначе.
- Детеныш появится из твоего тела через год? - проговорил Носсат.
- Через год? - Лю Хань удивленно на него уставилась - неужели они совсем _ничего_ не знают?
- Нет... я ошибся, - продолжал Носсат. - Два года Расы более или менее равняются одному вашему. Мне следовало сказать, что тебе осталось полгода, правильно?
- Да, полгода, - ответила Лю Хань. - Может быть, меньше.
- Мы должны решить, что с тобой делать, - сообщил ей Носсат. - Нам не известно, как помочь тебе, когда детеныш появится на свет. Ты всего лишь отсталая тосевитка, но мы не хотим, чтобы ты умерла из-за того, что нам не хватает знаний. Ты наш подданный, а не враг.
Холодный страх сжал сердце Лю Ханы Родить ребенка здесь, в металлических стенах, когда рядом будут только чешуйчатые дьяволы? Без повитухи, которая помогла бы ей справиться со всеми проблемами? Если хоть что-нибудь пойдет не так, она умрет, да и ребенок тоже.
- Мне потребуется помощь, - жалобно проговорила она. - Прошу вас, найдите мне ее, пожалуйста.
- Мы все еще обсуждаем этот вопрос, - ответил Носсат - ни "да", ни "нет". - Когда подойдет твое время, решение будет принято.
- А если ребенок родится раньше? - спросила Лю Хань. Маленький дьявол уставил на нее оба своих глаза.
- Такое может произойти?
- Конечно, - заявила Лю Хань.
Разумеется, для чешуйчатых дьяволов не существовало никакого "конечно". Ведь они так мало знали про то, как устроены люди - а в данном случае, женщины. Затем неожиданно Лю Хань посетила такая блестящая идея, что она радостно заулыбалась.
- Недосягаемый господин, позвольте мне вернуться к своему народу, повитуха поможет мне родить ребенка.
- Об этом нужно подумать, - Носсат огорченно зашипел. - Пожалуй, я тебя понимаю - в твоем предложении есть разумное начало. Ты не единственная самка на нашем корабле, которая готовится родить детеныша. Мы... как вы говорите? Разберемся. Да, мы разберемся в ситуации.
- Большое вам спасибо, недосягаемый господин, - Лю Хань опустила глаза в пол - так делали чешуйчатые дьяволы, когда хотели продемонстрировать уважение.
В душе у нее, подобно рисовым побегам весной, расцвела надежда.
- Или, может быть, - продолжал Носсат, - мы доставим сюда... какое слово ты употребила? Да, повитуху. Доставим на корабль повитуху. Мы подумаем. А теперь - иди.
Охранники вывели Лю Хань из кабинета психолога и вернули обратно в камеру. С каждым шагом, который она делала вверх по кривой лестнице, она чувствовала, как увеличивается ее вес - Лю Хань возвращалась на другую палубу.
Надежда, вспыхнувшая в ее сердце, постепенно увядала. Но не умерла окончательно. Ведь маленький чешуйчатый дьявол не сказал "нет".
* * *
Охранник ниппонец, чье лицо ничего не выражало, просунул миску с рисом межу прутьями камеры, в которой сидел Теэрц. Тот поклонился, чтобы выказать благодарность. Ниппонцы считали, что, давая пленнику еду, они поступают великодушно: настоящий воин _никогда_ не сдается. Они тщательно соблюдали все свои законы и традиции, а того, кто им противился, жестоко мучили.
После того, как они сбили истребитель, Теэрцу пришлось пережить не одно избиение - и кое-что похуже - больше ему не хотелось (впрочем, это не означало, что его оставят в покое).
Теэрц ненавидел рис, потому что он символизировал плен. А кроме того, ни один самец Расы никогда не стал бы есть _такое_ добровольно. Теэрцу хотелось мяса, он уже забыл, когда пробовал его в последний раз. Безвкусная, липкая каша позволяла не умереть с голода, хотя Теэрц не раз проклинал такую жизнь.
Нет, неправда. Если бы Теэрц хотел умереть, он просто заморил бы себя голодом. Он сомневался в том, что ниппонцы стали бы заставлять его есть; более того, он заслужил бы их уважение, если бы решил покончить с собой. То, что его волновало, как к нему относятся Большие Уроды, показывало, насколько низко он пал.
Теэрцу не хватало храбрости убить себя; среди представителей Расы самоубийство не является средством разрешения проблем. И потому, чувствуя себя совершенно несчастным, Теэрц жевал белую гадость и мечтал о том, чтобы больше никогда не видеть риса, и одновременно о том, чтобы в его миске помещалось больше клейкой массы.
Он закончил как раз перед тем, как пришел охранник, чтобы унести посуду. Теэрц снова благодарно ему поклонился, хотя совершенно точно знал, что тот забрал бы миску, даже если бы в ней оставалась еда.
После его ухода Теэрц приготовился к очередному пустому ожиданию. Насколько он знал, кроме него, у ниппонцев в Нагасаки других самцов Расы не было. Он даже не слышал, чтобы рядом находился какой-нибудь пленный Большой Урод - ниппонцы боялись, что Теэрц с ним сговорится каким-нибудь образом и сбежит. Он горько рассмеялся от невероятности такой мысли.
Шестиногие тосевитские паразиты резво бегали по бетонному полу. Теэрц проследил глазами за одним из них - он не имел ничего против насекомых. Самыми опасными паразитами на Тосеве-3 являются существа, которые ходят на двух ногах.
Теэрц погрузился в мечты о том, как турбовентилятор его истребителя выпускает в неприятеля пули, а не воздух. Тогда он спокойно вернулся бы назад, в теплый барак, смог бы поговорить со своими товарищами, посмотреть фильм или послушать музыку, нажав на кнопку проигрывателя, настроенного на его слуховую мембрану. С удовольствием поглощал бы куски сырого мяса. А потом снова взошел бы на борт истребителя, чтобы помочь Расе подчинить себе мерзких Больших Уродов.
Хотя Теэрц слышал приближающиеся по коридору шаги, он не стал поворачивать свои глазные бугорки, чтобы посмотреть, кто пришел. Не хотел слишком резко возвращаться в мрачную реальность.
Но незваный гость остановился возле его камеры, и Теэрцу пришлось оставить свои мечты - так самец сохраняет компьютерный документ, чтобы вернуться к нему позже. Он низко поклонился - ниже, чем охраннику, принесшему миску с рисом.
- Приветствую вас, майор Окамото, - сказал он по-японски, который начал постепенно постигать.
- И тебе доброго дня, - ответил Окамото на языке Расы.
Он усвоил чужой для себя язык лучше, чем Теэрц ниппонский. Самцам Расы новые языки давались с трудом: язык Империи не менялся уже несчетное количество лет. Однако Тосев-3 представлял собой мозаику, сложенную из дюжин и даже сотен наречий. Для Большого Урода выучить еще одно не проблема. Окамото выполнял роль переводчика для Теэрца с того самого момента, как его захватили в плен.
Тосевит окинул взглядом коридор. Теэрц услышал звон ключей - приближался охранник.
"Снова придется отвечать на вопросы", - подумал пилот.
Он приветствовал тюремщика поклоном, чтобы показать, как счастлив возможности покинуть камеру. По правде говоря, такая перспектива Теэрца совсем не радовала. До тех пор, пока он здесь оставался, никто не мог причинить ему боли. Однако формальности следовало соблюдать.
За спиной тюремщика маячил солдат с винтовкой в руках. Он наставил ее на Теэрца, пока ниппонец возился с замком. Окамото тоже вытащил свой пистолет и навел его на пленного. Пилот инопланетного истребителя рассмеялся бы, увидев эту сцену, только ему почему-то было совсем не до смеха. Он пожалел, что не так опасен, каким его считают Большие Уроды.
Комната для допросов находилась на верхнем этаже тюрьмы. Нагасаки Теэрц рассмотреть не успел. Знал только, что город расположился на берегу моря - его доставили сюда по воде, когда Раса захватила Харбин. Впрочем, по морю Теэрц не скучал. После того кошмарного путешествия, из которого ящер запомнил лишь жуткий шторм и постоянное недомогание, он надеялся, что больше никогда не увидит тосевитского океана.
Охранник открыл дверь. Теэрц вошел и поклонился, приветствуя Больших Уродов, находившихся внутри. Они были в белых халатах, а не в форме, как Окамото.
"Ученые, не солдаты", - подумал Теэрц.
Он уже понял, что тосевиты используют одежду - как Раса раскраску тела - чтобы продемонстрировать свою профессиональную принадлежность или статус. Однако Большие Уроды решали данный вопрос бессистемно, не последовательно - как, впрочем, и все, что они делали.
Тем не менее, Теэрц обрадовался, что ему не придется сегодня разговаривать с офицерами. Чтобы заставить пленного отвечать на вопросы, военные гораздо быстрее и чаще, чем ученые, прибегают к помощи инструментов, причиняющих боль.
Один из людей в белом обратился к Теэрцу на лающем японском языке, но говорил он слишком быстро, чтобы тот его понял. Он повернул оба глазных бугорка в сторону Окамото, который перевел:
- Доктор Накайяма спрашивает, правдивы ли донесения разведки, в которых сообщается, что все представители Расы, прибывшие на Тосев-3, являются самцами.
- Да, - ответил Теэрц. - Это правда.
Накайяма, худощавый самец, невысокого для тосевитов роста, задал еще один длинный вопрос на своем родном языке. Окамото снова перевел:
- Доктор спрашивает, каким образом вы надеетесь удержать Тосев-3, если среди бас нет самок.
- Разумеется, мы на это не рассчитываем, - ответил Теэрц. - Мы первопроходцы, боевой флот. В нашу задачу входит покорить ваш мир, а не колонизировать его. Вслед за нами, примерно через сорок лет, прибудут колонисты. Они готовились к отлету, когда мы стартовали.
Такой большой промежуток времени нужен был для того, чтобы самцы боевого флота смогли установить на Тосеве-3 надлежащий порядок. Так бы все и произошло, если бы Большие Уроды оставались дикарями, не знающими, что такое промышленность, каковыми их и считала Раса.
Теэрц продолжал относиться к тосевитам, как к дикарям, но, к сожалению, промышленность у них оказалась очень даже развитой.
Три ниппонца в белых халатах принялись что-то обсуждать между собой. В конце концов, один из них задал Теэрцу вопрос:
- Доктор Хигучи хочет знать, какое летоисчисление ты имел в виду - свое или наше.
- Наше, - ответил Теэрц, который считал ниже своего достоинства тратить время на изучение местных мер длины и всего прочего. - Если переводить в ваши единицы времени, получится меньше - только я не знаю, насколько.
- Итак, флот колонистов, как ты его называешь, прибудет сюда меньше, чем через сорок наших лет? - спросил Хигучи.
- Да, недосягаемый господин, - со вздохом проговорил Теэрц.
В теории все звучало так просто - разбить Больших Уродов, подготовить планету к полной колонизации, а затем устроиться поудобнее и ждать колонистов. Когда Теэрц, наконец, уловит аромат ферромонов, призывающий к спариванию, может быть, и он тоже станет отцом нескольких яиц. Разумеется, растить детенышей - дело самок, но ему нравилась мысль о том, что он передаст свои гены будущему поколению и, таким образом, "делает ценный взнос в копилку Расы.
Однако, судя по всему, этот мир будет доставлять неприятности представителям Расы и после того, как сюда прибудут колонисты. Но даже если и нет, его собственные шансы на потомство практически равны нулю.
Теэрц задумался, а ниппонцы тем временем организовали самую настоящую дискуссию. Наконец, самец, который еще не задал Теэрцу ни одного вопроса, обратился к нему через Окамото:
- Доктор Цуи интересуется размерами колонизационного флота по сравнению с боевым.
- Колонизационный флот нельзя сравнивать с боевым, - ответил Теэрц. - Он намного больше, недосягаемый господин. Так и должно быть. Он доставит сюда огромное количество самцов и самок, а также все необходимое для того, чтобы они могли здесь жить.
Выслушав его ответ, ниппонцы загомонили, перебивая друг друга. Затем ученый по имени Цуи спросил:
- Колонизационный флот вооружен так же, как и боевой?
- Нет, конечно. Никакой необходимости... - Теэрц помолчал немного, а потом сказал: - Вопрос о серьезном вооружении колонизационного флота обсуждался. Но мы пришли к выводу, что вы, тосевиты, будете полностью находиться у нас в подчинении, когда прибудут наши колонисты. Мы не думали, что вы окажете нам такое яростное сопротивление.
"Я не рассчитывал на то, что вы меня собьете", - добавил он про себя.
Ниппонцы оскалили свои плоские, квадратные зубы - так они демонстрировали свое удовольствие - и Теэрцу показалось, что его слова им понравились.
- Все тосевиты отличаются храбростью, а мы, ниппонцы, самые отважные из отважных, - заявил майор Окамото.
- Да, вы говорите истинную правду, - проговорил Теэрц.
Почти сразу после этого допрос прекратился, и Окамото вместе с охранником, который дожидался за дверью, отвели Теэрца в камеру. Вечером в миске с рисом Теэрц обнаружил небольшие кусочки мяса. До сих пор такое случалось всего несколько раз.
"Лесть приносит плоды", - подумал Теэрц и с удовольствием проглотил мясо.
* * *
Остолоп Дэниелс посмотрел на свои карты: четыре трефы и королева червей. Он отложил королеву.
- Дай одну, - попросил он.
- Одну, - повторил Кевин Донлан. - Пожалуйста, сержант.
Новая карта оказалась бубновой масти. Понять это по выражению лица Дэниелса не представлялось возможным. Он бесчисленное множество раз играл в покер в поездах и автобусах, когда играл в бейсбол в низшей лиге (и короткое время в высшей), а затем много лет работал менеджером одной из команд. Во время предыдущей войны ему приходилось подолгу сидеть в окопах Франции. Остолоп никогда не ставил больших денег, если блефовал, но гораздо чаще выигрывал, чем проигрывал. Порой ему удавалось сорвать хороший куш.
Впрочем, непохоже, что сегодня у него именно такой день. Рядовой из его расчета, громадный парень по имени Бела Сабо, которого все называли Дракула, взял три карты и сильно поднял ставку. Остолоп предположил, что у него, скорее всего, тройка, или что-нибудь получше. Когда пришла его очередь, он бросил карты на стол.
- Все деньги на свете выиграть невозможно, - философски заметил он.
Кевин Донлан, который выглядел гораздо моложе своих лет, еще не усвоил этого правила. Можно было торговаться с Сабо, имея на руках две мелкие пары, но поднимать ставку глупо. Разумеется, у Дракулы оказалось три короля, и он с удовольствием сгреб все деньги.
- Сынок, нужно лучше следить за тем, что делает твой партнер, - сказал Дэниелс. - Я же говорил, всех денег не выиграешь.
Этому Дэниелса научили годы, проведенные на посту менеджера команды низшей лиги, и теперь он относился к данному положению, как к непререкаемому закону. Остолоп фыркнул. Его жизнь до войны не шла ни в какое сравнение с той, что его ждала, если бы он не стал играть в бейсбол. Скорее всего, он до сих пор любовался бы задницами мулов на ферме в Миссисипи, где родился и вырос.
Словно поезд вдалеке, в небе прогрохотали взрывы. Все тут же задрали головы и посмотрели на крышу сарая, в котором прятались. Сабо прислушался повнимательнее.
- Наши, - сказал он. - На юге.
- Наверное, бомбят ящеров в Декатуре. - согласился с ним Кевин Донлан. А через минуту спросил: - Чего вы смеетесь, сержант?
- Кажется, я вам говорил, что работал в Декатуре менеджером бейсбольной команды Лиги 3-1, когда явились ящеры, - ответил Остолоп. - Я как раз ехал в поезде из Мэдисона в Декатур, они остановили нас возле Диксона. Мне почти удалось добраться до места своего назначения - не прошло и года.
Они сидели в сарае, расположенном на ферме к югу от Клинтона, штат Иллинойс, примерно на полпути между Блумингтоном и Декатуром. Американцы захватили Блумингтон, организовав стремительное танковое наступление. Теперь армии снова предстояла тяжелая утомительная работа - прогнать ящеров как можно дальше от Чикаго.
Новые разрывы снарядов - на сей раз с юга.
- Проклятые ящеры не теряют времени зря, - проговорил Донлан.
- Да уж, лупят изо всех сил и точно в цель, - заметил Остолоп. - Надеюсь, наши ребятишки успели перебросить свои орудия в другое место, прежде чем с неба на них начали падать подарочки.
Не обращая внимания на обстрел, они продолжили играть при свете лампы. Остолоп выиграл, имея на руках две пары, много потерял, когда вышел "стрит" против его трех девяток, пару раз не стал рисковать и делать ставки. Еще одна американская батарея - на этот раз значительно ближе - открыла огонь. Грохот орудий напомнил Остолопу раскаты грома дома, в Миссисипи, во время ураганов.
- Надеюсь, они отправят всех ящеров, что засели в Декатуре, прямо в ад, - проговорил Сабо.
- Надеюсь, один из снарядов попадет на вторую базу "Фэнс филда" и разворотит ее к чертовой матери, - проворчал Дэниелс.
В нескольких сотнях ярдов раздались выстрелы - винтовки "М-1", "спрингфилд" и автоматы ящеров. Прежде чем Остолоп успел раскрыть рот, все, кто играл, схватили свои деньги со стола, рассовали по карманам и потянулись за оружием. Кто-то загасил лампу. Кто-то другой распахнул дверь сарая.
- Будьте осторожны, - предупредил Остолоп. - У ящеров есть специальные приборы, которые позволяют им, словно кошкам, видеть в темноте.
- Вот почему я прихватил с собой автоматическую винтовку Браунинга, сержант, - тихонько рассмеявшись, заявил Сабо. - Из нее выпустишь очередь и обязательно кого-нибудь подстрелишь.
Сабо был не намного старше Донлана, иными словами, достаточно молод, чтобы не верить в то, что пуля может настигнуть и его тоже. Остолоп совершенно точно знал, что на войне случается всякое - помог опыт, приобретенный во Франции. Да и ящеры освежили память.
- Растянитесь, - шепотом приказал Дэниелс.
Ему показалось, что его парни топочут, точно стадо подвыпивших носорогов. Некоторые ребята еще совсем новички; пережив несколько столкновений с ящерами, Остолоп считал, что имеет право учить своих подчиненных тому, как следует себя вести, чтобы остаться в живых.
- Как вы думаете, сколько там ящеров, сержант? - спросил Кевин Донлан.
Он больше не рвался в бой, как в самом начале. Донлана довелось принять участие в нескольких жестоких сражениях на окраинах Чикаго, и он отлично знал, что смерть не особенно разборчива. Его вопрос был чисто профессиональным.
Дэниелс наклонил голову, прислушался к выстрелам.
- Не знаю, - сказал он, наконец. - Не слишком много. Их винтовки стреляют так быстро, что две штуки могут шуметь, как целый взвод.
С одной стороны шла бетонная лента 51-ого шоссе. Кое-кто из парней бросился прямо к нему, Дэниелс окрикнул их, но они не остановились.
"Тогда уж нарисовали бы на груди большие красно-белые мишени", - подумал он сердито.
Дэниелс устремился вперед, прячась за кустами невысокой живой изгороди, потом за перевернутым трактором, стараясь оставаться как можно менее заметным.
Впрочем, он чуть приотстал от своих парней не только по этой причине. Ему уже исполнилось пятьдесят, да и брюшко не облегчало жизнь, хотя сейчас он находился в лучшей форме, чем когда прилетели ящеры. Даже в те далекие времена, когда он играл в команде, Остолоп выбрал амплуа принимающего и никогда не двигался особенно резво.
Забравшись в воронку от снаряда на дальнем конце линии обороны американцев, он тяжело дышал, ему казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди. Кто-то неподалеку звал врача и маму, его голос становился все тише.
Остолоп осторожно высунул голову и принялся вглядываться в ночь, стараясь разглядеть вспышки выстрелов винтовок ящеров. Вон там, бело-желтое мерцание... он приложил свой "спрингфилд" к плечу, выпустил очередь и прижался к земле.
Пули засвистели у него над головой - если он сумел увидеть вспышки выстрелов со стороны ящеров, они, вне всякого сомнения, тоже его засекли. Если он будет продолжать вести отсюда огонь, какой-нибудь остроглазый снайпер непременно отправит его к праотцам. Ящеры не люди, но в военном деле смыслят неплохо.
Дэниелс выбрался из воронки и пополз по холодной земле к какому-то сооружению из кирпичей - оказалось, что это колодец. Сабо палил из своей винтовки и поднял такой шум, что даже если ему и не удалось никого подстрелить, он так напугал ящеров, что они боялись высовываться. Соблюдая крайнюю осторожность, Дэниелс снова посмотрел в южном направлении.
Заметил вспышку, выстрелил. Ночью, когда ничего не видно, приходится целиться наугад. Больше никаких вспышек на том месте не возникало, но Дэниелс не знал, потому ли, что он попал, или просто ящер, как и он, перебрался на другую огневую позицию.
Минут через пятнадцать перестрелка закончилась. Американцы медленно двинулись вперед и вскоре обнаружили, что ящеры отступили.
- Патруль разведчиков, - проговорил другой сержант, который, как и Остолоп, безуспешно пытался собрать своих ребят.
- Не очень похоже на ящеров - ночью, да еще на своих двоих, - задумчиво проговорил Дэниелс. - Не их стиль.
- Может быть, они набираются опыта, - ответил сержант сердито. - Если хочешь узнать, что делает неприятель, подберись потихоньку и посмотри собственными глазами.
- Ну, конечно, только ящеры сражаются всегда одинаково, - сказал Остолоп. - Плохо, если они поумнели и научились лучше делать свою работу. В таком случае у них появляется шанс отстрелить мою любимую, единственную задницу.
Сержант рассмеялся.
- Точно, приятель. Но что мы можем сделать? Разве что надерем им уши, чтобы они придумали какой-нибудь новый трюк
- Верно, - согласился с ним Остолоп.
Он тихонько присвистнул. Ничего страшного, всего лишь небольшая заварушка. Судя по всему, никто из его парней не убит и даже не ранен. Но если ящеры разгуливают возле Клинтона, значит, не видать ему Декатура еще очень долго.

Глава III
Клип-клоп, клип-клоп.
Полковник Лесли Гроувс ненавидел медлительность и любые задержки со страстью инженера, который провел целую жизнь в борьбе с низкой эффективностью. И вот он прибыл в Осуиго, штат Нью-Йорк, в запряженном лошадьми фургоне, поскольку порученный ему груз был слишком важным, чтобы доверить его самолету, который могли сбить ящеры.
Клип-клоп, клип-клоп.
Гроувс прекрасно понимал, его медленное и относительно безопасное путешествие ни на что не влияет. Вся Металлургическая лаборатория передвигалась тем же доисторическим способом и находилась не ближе к Денверу, чем он. Работать с ураном, или что там англичане доставили в Соединенные Штаты из Восточной Европы, некому.
Клип-клоп, клип-клоп.
Рядом с фургоном скакал эскадрон кавалерии - Гроувс страстно мечтал, чтобы правительство издало закон о роспуске давно устаревшего рода войск Против ящеров, как и против любой земной механизированной части, проку от них немного. Однако они прекрасно справлялись с разбойниками и грабителями, которые во множестве появились в эти неспокойные времена.
- Капитан, мы успеем до заката добраться до поста береговой охраны? - спросил Гроувс у командира эскадрона.
Капитан Ране Ауэрбах посмотрел на запад - туда, где сквозь тучи проглядывало солнце.
- Да, сэр, надеюсь. До озера около двух миль. - Его техасская протяжная манера говорить вызывала здесь удивленные взгляды.
Гроувс вдруг подумал, что капитану следовало бы носить серые цвета армии Конфедерации с плюмажем на шляпе - его яркая внешность никак не подходила для тусклой формы кавалериста. А то, что Ауэрбах назвал своего скакуна Джеб Стюарт [Южанин, кавалерист, герой Гражданской войны], лишь усиливало это впечатление.
Фургон проехал мимо деревянного стадиона, над входом в который красовалась надпись:

"ОТИС-ФИЛД, ДОМАШНИЙ СТАДИОН "ОСУИГО НЕЗЕРЛЕНД",
КАНАДСКО-АМЕРИКАНСКАЯ ЛИГА".

- Незерленд, - фыркнул Гроувс, - дурацкое название для бейсбольной команды.
Капитан Ауэрбах показал на доску для афиш и объявлений. Расплывшиеся буквы возвещали о достоинствах мороженного "Незерленд" и одноименной молочной компании.
- Готов поспорить, что именно они владели командой, сэр - заметил капитан.
- И не надейтесь, что я стану с вами спорить, капитан, - ответил Гроувс.
"Отис-филд" выглядел весьма запущенным. На внешнем заборе не хватало деревянных реек - очевидно, они помогли жителям города пережить долгую и холодную зиму. Сквозь образовавшиеся дыры виднелись шаткие трибуны и раздевалки, где в более счастливые - и теплые - времена переодевались команды. Трибуны и раздевалки тоже сильно пострадали - тут и там не хватало досок. Если "Незерленд" когда-нибудь снова начнет выступать, команде потребуется новый стадион.
По опыту Гроувс оценивал население Осуиго в двадцать - двадцать пять тысяч. Редкие прохожие на улицах казались несчастными, замерзшими и голодными. Впрочем, в последние годы так выглядели почти все. Похоже, город практически не пострадал от военных действий, хотя ящеры заняли Буффало и добрались до пригородов Рочестера.
"Наверное", - подумал Гроувс, - "Осуиго показался им слишком маленьким, и они решили не тратить на него время".
Он надеялся, что они заплатят за свою ошибку.
На западном берегу реки Осуиго располагалась американская военная база, обнесенная земляным валом. Форт-Онтарио был построен здесь еще до начала англо-французской колониальной войны. К несчастью, сейчас остановить противника значительно сложнее, чем пару столетий назад.
Береговая охрана размещалась в двухэтажном белом здании, в самом начале Ист-секонд стрит, возле холодных, неспокойных серых вод озера Онтарио. Катер "Форвард" стоял у причала. Заметив фургон и сопровождающий его эскадрон, вахтенный матрос скрылся в здании с громким криком:
- Сэр, в город только что въехала кавалерия Соединенных Штатов!
Почувствовав облегчение, Гроувс улыбнулся. Из здания тут же вышел офицер в форме военно-морского флота США: во время войны береговая охрана подчинялась флоту.
- Полковник Гроувс? - отсалютовав, спросил офицер.
- К вашим услугам. - Гроувс медленно выбрался из фургона. Несмотря на недостаток продуктов, он все еще весил более двухсот фунтов. - К сожалению, мне не сообщили вашего имени... - На обшлагах и погонах офицера красовалось две широкие нашивки. - Лейтенант...
- Якоб ван Ален, сэр, - ответил офицер береговой охраны.
- Ну, лейтенант ван Ален, вижу, вас поставили в известность о нашем приезде.
- Вы имеете в виду крики Смитти? Да, сэр, он доложил о вашем прибытии. - Высокому, худощавому офицеру со светлыми волосами и почти незаметными тонкими усиками, которого природа наградила чрезвычайно обаятельной улыбкой, по-видимому, недавно исполнилось тридцать. - Нам приказано оказывать вам всяческое содействие, не задавать лишних вопросов и ни при каких условиях не произносить ваше имя по радио. Конечно, я слегка перефразировал приказ, но смысл его именно таков.
- Все правильно, - кивнул Гроувс. - Вам лучше всего забыть о нашем существовании, как только мы уедем Постарайтесь довести это до сведения ваших матросов, если они начнут болтать, их арестуют как предателей государственных интересов Соединенных Штатов. За приказами стоит сам президент Рузвельт, а не просто полковник Гроувс.
- Да, сэр. - Глаза ван Алена заблестели. - Если бы я не получил приказ помалкивать, то задал бы вам множество вопросов - уж можете мне поверить.
- Лучше вы, лейтенант, поверьте мне - _этого_ вы знать не хотите!
Гроувс видел, какие разрушения принесла единственная бомба, сброшенная ящерами на Вашингтон. Поскольку ящеры располагают столь мощным оружием, Соединенные Штаты обязаны иметь нечто похожее - если намерены выжить и сохранить самостоятельность. Однако от одной мысли о страшной бомбе внутри у него все холодело. Так недолго превратить весь мир в скотобойню.
- Похоже, вы правы, полковник, - заявил ван Ален. - А теперь скажите, чем я могу быть вам полезен.
- Если бы ящеры не захватили Буффало, я бы попросил вас переправить меня по воде прямо в Дулут, - ответил Гроувс. - В данной ситуации вам нужно доставить меня на канадскую сторону, оттуда я продолжу путь по суше...
- ...К месту своего назначения. - Ван Ален поднял руку: - Я ничего не спрашиваю, просто рассуждаю сам с собой. Однако на один вопрос я должен получить ответ: в какой части канадской территории мне вас высадить? Вы же знаете, Канада большая страна.
- Да, я слышал, - сухо ответил Гроувс. - Доставьте нас в Ошаву. Там меня ждут; если приказ дошел до вас, то нет никаких причин полагать, что он не добрался до них.
- Тут вы правы. По Канаде ящеры не наносили серьезных ударов, в отличие от нашей территории.
- Насколько мне известно, ящеры не любят холодной погоды. - Теперь руку ладонью вверх поднял Гроувс. - Я знаю, знаю - если они не любят холода, то, что они делают в Буффало?
- Вы меня опередили, - улыбнулся ван Ален. - Конечно, они захватили город летом. Надеюсь, в ноябре их ждал неприятный сюрприз.
- Скорее всего, так и было, - сказал Гроувс. - Ну, а теперь, лейтенант, я очень люблю морской ветер. - На самом деле, Гроувс его ненавидел. - Не пора ли нам в путь?
- Да, - ответил ван Ален и бросил взгляд на фургон, в котором прибыл Гроувс. - Неужели вы собираетесь погрузить его на борт "Форварда"? И лошадей?
- Интересно, а как мы будем без них обходиться? - с негодованием осведомился капитан Ауэрбах.
- Капитан, я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на катер, - попросил Якоб ван Ален. - Его команда состоит из меня и шестнадцати матросов. Ну, а вас сколько? Человек тридцать. Что ж, мы сможем с некоторым трудом разместить вас на "Форварде", в особенности, если речь идет о коротком путешествии по озеру, но куда, черт возьми, вы денете лошадей? При условии, конечно, что вам удастся завести их на борт катера.
Гроувс перевел взгляд с "Форварда" на эскадрон, а потом снова внимательно посмотрел на катер. Будучи инженером, он умел максимально использовать свободное пространство. Полковник повернулся к Ауэрбаху.
- Ране, мне очень жаль, но я думаю, лейтенант ван Ален знает, о чем говорит. Ведь речь идет о восьмидесятифутовом судне?
- У вас прекрасный глазомер, полковник. Длина катера семьдесят восемь футов, водоизмещение - сорок три тонны.
Гроувс только проворчал в ответ. Тридцать с лишним лошадей весят около двадцати тонн. Их придется оставить - другого выхода нет. Он молча наблюдал за тем, как Ауэрбах сделал необходимые вычисления и пришел к такому же выводу.
- Не печальтесь, капитан, - сказал Гроувс. - Я уверен, канадцы снабдят нас новыми скакунами. Они не знают, что именно мы везем, но им хорошо известно, насколько важен наш груз.
Ауэрбах протянул руку, чтобы погладить гладкую морду своего коня и ответил кавалерийской поговоркой:
- Полковник, если у вас заберут жену и предложат ее заменить, вы согласитесь?
- Возможно, если кандидаткой будет Рита Хэйуорт [Звезда Голливуда 40-х годов (1918-1987)]. - Гроувс сложил обе руки на выступающем вперед животе. - Боюсь только, что я ее не устрою. - Ауэрбах пристально посмотрел на полковника, фыркнул почти как лошадь и развел руками, признавая свое поражение.
- Итак, договорились - без лошадей, - подвел итог лейтенант ван Ален. А как насчет фургона?
- Мы прекрасно обойдемся без него, лейтенант. - Гроувс подошел к фургону, заглянул внутрь и вытащил седельную сумку, которая, благодаря особым ремням, превращалась в рюкзак. Она была очень тяжелой - уран и то, что немцам удалось похитить вместе с ним у ящеров. Гроувс надеялся, что свинцовый корпус защитит его от радиации. - Все, что нужно, у меня в сумке.
- Как скажете, сэр.
Однако глаза выдали ван Алена - разве может уместиться в скромной седельной сумке что-нибудь по-настоящему важное? Тайны из-за какой-то ерунды!
Лицо Гроувса ничего не выражало. Внешний вид часто бывает обманчивым.
Возможно, ван Ален и сомневался в серьезности миссии полковника Гроувса, но свою работу он делал весьма эффективно. Не прошло и получаса, как заработали оба двигателя, и судно взяло курс на канадский берег.
Вскоре Осуиго остался далеко за кормой. Гроувс расхаживал по палубе "Форварда" - его, как всегда, обуревало любопытство. Первым делом он обратил внимание на необычный звук своих шагов, удивился и постучал костяшками пальцев по судовой надстройке. Это только подтвердило его подозрения.
- Катер сделан из дерева! - воскликнул Гроувс, словно приглашая кого-нибудь с ним поспорить.
Однако проходивший мимо матрос кивнул.
- Да, полковник, мы такие. Деревянные корабли и железные люди, прямо как в старой поговорке - Он дерзко усмехнулся. - Черт возьми, выставьте меня под дождь - и я заржавею.
- Топай отсюда, - проворчал полковник.
Поразмыслив немного, он пришел к выводу, что это разумно. Катер береговой охраны построен вовсе не для того, чтобы сражаться с другими кораблями, и ему не требуется бронированный корпус. Дерево достаточно прочный материал. Русские и англичане используют его для строительства судов и весьма эффективных самолетов (во всяком случае, так считалось до тех пор, пока не прилетели ящеры) Однако Гроувс никак не мог прийти в себя от удивления.
На поверхности озера Онтарио появилась легкая зыбь. Впрочем, даже Гроувс, человек сугубо сухопутный, быстро к ней приспособился. Однако один из кавалеристов, не выдержав качки, склонился над поручнями. Гроувс подозревал, что шутки матросов были бы гораздо более колкими, если бы кавалеристы не превосходили их числом почти вдвое.
На палубе красовалась 37-миллиметровая пушка.
- Интересно, а она нам поможет, если ящеры начнут бомбить нас на бреющем полете? - спросил Гроувс у стоявшего возле орудия стрелка.
- Примерно так же, как когти мышке, когда ее схватит коршун, - ответил стрелок. - На пару секунд мышка почувствует себя лучше, но вряд ли коршуну будет угрожать серьезная опасность. - Однако свой пост моряк покидать не собирался.
То, как работал экипаж катера, произвело на Гроувса впечатление. Матросы знали, что нужно делать, и выполняли свои обязанности без спешки, суеты и показухи, без единого лишнего движения. Лейтенант ван Ален почти не отдавал приказов.
Путь по озеру оказался долгим и скучным. Ван Ален предложил Гроувсу снять сумку и оставить ее в каюте.
- Нет, благодарю вас лейтенант, - ответил Гроувс. - Я получил приказ ни на минуту не упускать ее из виду, и собираюсь выполнять его буквально.
- Как пожелаете, сэр, - пожал плечами лейтенант. Он оценивающе посмотрел на Гроувса. - Должно быть, у вас очень важный груз.
- Верно. - Больше полковник ничего не добавил.
Он мечтал, чтобы тяжелая сумка стала невидимой и невесомой. Тогда никто не строил бы всяких идиотских догадок. Чем меньше внимания привлекает его груз, тем ниже вероятность того, что ящеры узнают о его миссии.
И вдруг, словно мысли об инопланетянах разбудили их, Гроувс услышал далекий шум реактивного двигателя вражеского истребителя. Он завертел головой, пытаясь отыскать самолет среди разрозненных облаков. И увидел тонкий, уходящий на запад инверсионный след.
- Из Рочестера или Буффало, - с удивительным хладнокровием заметил ван Ален.
- Как вы думаете, он нас видел? - нетерпеливо спросил Гроувс.
- Вполне возможно, - ответил лейтенант. - Над нами несколько раз пролетали самолеты ящеров, но в нас не стреляли. Чтобы не рисковать зря, хорошо бы отправить ваших людей в трюм. Тогда катер будет выглядеть как обычно. И если не хотите расставаться со своей сумкой, можете немного поспать рядом с ней в каюте.
Самый вежливый приказ из всех, какие приходилось слышать Гроувсу... Ван Ален был ниже его по званию, но лейтенант командовал "Форвардом", а значит, на катере отвечал за все. Гроувс спустился вниз и прижался лбом к иллюминатору. Если им повезет, пилот ящеров полетит по своим делам. А если нет...
Внизу грохот двигателей стал более отчетливым, поэтому Гроувс довольно долго не слышал шума самолета ящеров. Однако рев самолета ящеров стремительно нарастал. Полковник ждал выстрелов 37-миллиметровой пушки - последний, безнадежный жест сопротивления, но она молчала. Вражеский истребитель находился где-то у них над головами. Гроувс выглянул на палубу - ван Ален смотрел вверх и махал ящерам рукой. Может быть, лейтенант береговой охраны сошел с ума?
Однако реактивный самолет удалялся. Только теперь Гроувс понял, что все это время не дышал. Когда истребитель исчез из вида, полковник поднялся на палубу.
- Я уже подумал, что у нас большие проблемы, - сказал он ван Алену.
- Нет. - Лейтенант покачал головой. - Пока на палубе не было ваших людей, нам не грозила опасность. Ящеры множество раз видели "Форвард" на озере, но мы всегда ведем себя исключительно мирно. Я надеялся, они посчитают, что это наш обычный рейс - наверное, так и произошло.
- Я восхищаюсь вашим хладнокровием, лейтенант, и очень рад, что вам не пришлось демонстрировать его под огнем, - заявил Гроувс.
- А уж как _я_ рад, вы себе и представить не можете, - улыбнулся ван Ален.
Катер береговой охраны плыл в сторону канадского берега.
* * *
Посреди скопления деревьев - берез с голыми ветками и густой зеленой хвоей сосен и елей - неожиданно, словно кролик из цилиндра фокусника, возникло покрытое льдом озеро.
- Клянусь Юпитером! - воскликнул Джордж Бэгнолл, когда бомбардировщик "Ланкастер" нырнул вниз, чтобы на бреющем полете, почти касаясь верхушек деревьев, скрыться от радаров ящеров. - Молодец, Альф!
- Все комплименты принимаются с благодарностью, - ответил Альф Уайт. - Если, конечно, под нами и в самом деле Чудское озеро, мы скоро доберемся до Пскова.
Кен Эмбри, сидевший рядом с Бэгноллом, вмешался в разговор:
- А если нет, тогда, вообще, неизвестно, где, черт побери, мы находимся, и нам всем придет конец - в Пскове или где-нибудь еще.
В наушниках Бэгнолла послышались горькие стоны. Бортинженер изучал лежавшую перед ним карту.
- Пусть лучше будет Псков, - сказал он Эмбри, - иначе горючего не хватит.
- О, горючее, - беззаботно отозвался пилот. - В этой войне с нами случилось столько всего невероятного, что я не вижу ничего особенного в полетах без горючего.
- Тогда, пожалуй, я проверю свой парашют, если вы не возражаете, - ответил Бэгнолл.
В том, что говорил Эмбри, был определенный резон. Их экипаж находился над Кельном во время рейда тысячи бомбардировщиков, когда ящеры принялись десятками сбивать английские самолеты. Однако они сумели не только вернуться в Англию, но и во время очередного боевого вылета разбомбить позиции ящеров на юге Франции - где их и подбили. Эмбри умудрился ночью безупречно посадить самолет на пустынном отрезке шоссе. Если он способен на _такое_ - кто знает, возможно, он и вправду сумеет летать без горючего.
После того, как они добрались до Парижа, немцы помогли им вернуться на родину (это до сих пор раздражало Бэгнолла), и их экипаж пересадили на экспериментальный "Ланкастер" для испытаний нового радара. Теперь, когда новый прибор доказал свою пригодность, они везли его в Россию, чтобы красные имели возможность заранее узнавать о приближении ящеров.
Лед, лед, почти сотня миль бело-голубого льда, присыпанного белым снегом. Из бомбового отсека Джером Джонс, оператор радиолокационной установки, сказал:
- Я почитал о Пскове перед тем, как сюда лететь. Считается, будто климат здесь мягкий; в справочнике говориться, что снег сходит к концу марта, а реки и озера освобождаются ото льда в апреле.
Послышались новые стоны экипажа.
- Если большевики называют это мягким климатом, то каков же тогда суровый?
- Мне дали понять, что в Сибири всего два времени года, - вмешался Эмбри, - последняя треть августа и зима.
- Хорошо еще, мы прихватили комбинезоны, - сказал Альф Уайт. - Не думаю, что в Англии найдется другая одежда для такой погоды. - Чудское озеро внизу сузилось, превратилось в реку, а потом снова широко разлилось.
- Южная часть называется Псковское озеро. Мы приближаемся к цели нашего полета, - заявил штурман.
- Если речь идет об одном озере, почему у него два названия? - спросил Бэгнолл.
- Если вы знаете ответ на этот вопрос, то выиграете банку тушенки стоимостью в десять шиллингов, - сообщил Эмбри голосом диктора английского радио. - Пришлите открытку с вашим адресом в Советское посольство в Лондоне. Победителей, если таковые окажутся, - что представляется мне маловероятным, - определит лотерея.
Минут через десять или пятнадцать озеро неожиданно кончилось. Впереди появился город с множеством башен. Некоторые из них украшали купола в форме луковицы, которые Бэгнолл связывал с традиционной русской архитектурой, а остальные члены экипажа считали похожими на шляпки ведьм. На более современные здания, попадавшиеся среди такой экзотики, никто не обратил внимания.
- А вот и Псков, - заявил Эмбри. - А где у них посадочная полоса, черт бы их побрал?
При виде "Ланкастера" люди на заснеженных улицах начинали разбегаться в разные стороны. Бэгнолл заметил внизу короткие вспышки.
- В нас стреляют! - закричал он.
- Безмозглые болваны, - прорычал Эмбри. - Неужели они не знают, что мы союзники! Так, где же проклятое летное поле?
На востоке появилась вспышка. Пилот развернул тяжелый самолет. Вскоре они заметили посадочную полосу, вырубленную прямо посреди леса.
- Не слишком длинная, - пробормотал Бэгнолл.
- Другой не будет, - невесело усмехнулся Эмбри.
"Ланкастер" начал снижаться. Эмбри был превосходным летчиком, ему удалось посадить самолет в самом начале полосы и полностью использовать ее для торможения. Толстые стволы деревьев угрожающе приближались, но "Ланкастер" остановился вовремя. Эмбри выглядел так, словно был уже не в силах выпустить из рук штурвал, но голос его прозвучал совершенно спокойно:
- Добро пожаловать в прекрасный спятивший Псков. Нужно окончательно лишиться рассудка, чтобы добровольно сюда прилететь.
Не успели пропеллеры "Ланкастера" остановиться, как из-за деревьев выскочили люди в серых шинелях и толстых стеганых куртках и принялись натягивать на самолет маскировочную сеть. В Англии поступали так же, но никто не действовал столь стремительно. Внешний мир мгновенно исчез; Бэгноллу оставалось лишь надеяться, что и бомбардировщик тоже стал невидимкой.
- Вы заметили? - негромко проговорил, Эмбри отстегивая ремень безопасности.
- Что заметили? - уточнил Бэгнолл.
- Часть из тех, кто накрывал наш самолет, немцы.
- Черт побери, - пробормотал Бэгнолл. - Неужели нам придется поделиться секретом радара и с ними? Мы таких приказов не получали.
Альф Уайт высунулся из своей маленькой каморки за черной шторой, где он работал с картой, линейкой, компасом и угломером.
- Пока не прилетели ящеры, в Пскове размещался штаб Северной группы войск. Ящеры вынудили фрицев отступить, но после наступления холодов им пришлось и самим покинуть город. Сейчас в Пскове русские, но я подозреваю, что здесь осталось некоторое количество немцев.
- Просто чудесно! - мрачно заявил Эмбри.
Как только англичане вышли из самолета, холод мгновенно обжег им лица. Их экипаж сократили: пилот, бортинженер (Бэгнолл также выполнял обязанности радиста), штурман и оператор радиолокационной установки. Они не взяли с собой бомбардира и стрелка. Если бы их атаковали ящеры, то пулеметы против пушек и ракет вряд ли бы им помогли.
- _Здрайстье_, - сказал Кен Эмбри, исчерпав тем самым весь свой запас русских слов. - Кто-нибудь здесь говорит по-английски?
- Я говорю, - сказали двое - один с русским акцентом, другой с немецким.
Они с подозрением посмотрели друг на друга. Несколько месяцев совместных боев против общего врага еще не успели стереть воспоминаний о прошлых сражениях.
Бэгнолл немного занимался немецким в колледже перед тем как вступил в Королевские Военно-воздушные силы. Но это было почти три года назад, и он успел почти все забыть. Как и полагается выпускнику колледжа, он прочитал "Ужасный немецкий язык" Марка Твена. _Это_ он не забыл, в особенности ту часть, где говорилось о том, что легче отказаться от двух кружек пива, чем от одного немецкого прилагательного. А русский еще хуже - даже алфавит выглядит как-то странно.
К удивлению Бэгнолла, Джером Джонс заговорил по-русски - не слишком бегло, однако его понимали. Обменявшись несколькими фразами, он повернулся к своему экипажу и сказал:
- Человека, который говорит по-английски, зовут Сергей Леонидович Морозкин. Он предлагает нам следовать за ним в Кром, опорный пункт местной обороны.
- Что ж, нам остается лишь подчиниться, - сказал Эмбри. - Я не знал, что ты говоришь по-русски, Джонс. Вот уж никак не ожидал, что парни, которые готовили нашу операцию, кое-что соображают.
- Ничего они не соображают, - скривился Джонс. - Когда я учился в Кембридже, меня заинтересовали византийская культура и искусство, что, в свою очередь, вывело на Россию. Мне не хватило времени, чтобы как следует заняться русским языком, но кое-что я выучить успел. Однако об этом ничего нет в моих документах, так что никто не знал о моем увлечении русским.
- Ну, в любом случае, нам повезло, - заявил Бэгнолл. "Что, если Джонс большевик?" - подумал он. Впрочем, теперь уже все равно. - Мой немецкий оставляет желать лучшего, но я собирался им воспользоваться, когда ты с ними заговорил. Не очень разумно общаться с союзниками на языке общего врага.
- Против Eidechen - прощу прощения, я не знаю, как это по-английски; русские называют их ящерицами - в борьбе против общего врага, явившегося с неба, люди должны забыть о своих разногласиях.
- Против ящеров, вы хотели сказать, - уточнили Бэгнолл и Эмбри.
- Ящеры, - эхом отозвались немец и говорящий по-английски Морозкин, которые явно хотели получше запомнить новое слово; не вызывало сомнений, что использовать его придется часто.
- Я гауптман - капитан по-английски, да? - Мартин Борк. После того, как все члены экипажа представились, Морозкин сказал:
- Сейчас поедем в Кром. Самолет оставим здесь.
- Но радар... - жалобно начал Джонс.
- Возьмем с собой. Он в ящике, да?
- Ну, да, но...
- Поехали, - повторил Морозкин.
На дальнем конце посадочной полосы - долгий и тяжелый путь по холоду и снегу - их поджидали запряженные тройкой лошадей сани, которые должны были доставить экипаж в Псков. Как только сани тронулись, весело, словно распевая радостную зимнюю песню, зазвенел колокольчик. Бэгнолл посчитал бы путешествие гораздо более увлекательным, если бы не заметил за спиной у возчика винтовку, а за поясом полдюжины немецких гранат с длинными ручками.
Псков был построен в кольце двух сходящихся рек. Сани скользили мимо церквей и крупных домов в центре, на многих из которых виднелись следы боев с немцами и ящерами.
Ближе к слиянию двух рек располагался рынок и еще одна церковь. На рынке пожилые женщины в платках, продавали свеклу, репу и капусту. Над большими котлами с борщом поднимался пар. Люди стояли в очередях, чтобы купить то, в чем они нуждались - в отличие от англичан, которые в аналогичных ситуациях обожают пошутить, русские стояли молча, с мрачными лицами, словно не ждали от судьбы ничего хорошего.
По рынку расхаживали вооруженные патрули, чтобы никому не пришло в голову нарушать порядок - немцы в металлических касках и серых полевых шинелях и русские солдаты в диковинной смеси гражданской одежды и военной формы, с самым разным оружием в руках, от ружей и винтовок до автоматов. Однако все - немцы, русские и даже старые женщины с корзинками, полными овощей - ходили в одинаковых толстых войлочных сапогах.
На ногах возчика саней тоже была пара таких сапог. Бэгнолл похлопал его по плечу и показал на них.
- Как вы это называете? - спросил он, но в ответ тот лишь улыбнулся и развел руки в стороны. Тогда Бэгнолл попытался перейти на немецкий: - Was sind sie?
Возчик понял его вопрос и радостно улыбнулся.
- Валенки, - ответил он и добавил пару предложений по-русски, прежде чем сообразил, что Бэгнолл его не понимает. Немецкий у возчика оказался еще хуже, чем у бортинженера, поэтому тот сумел разобрать, что сказал русский. - Gut... gegen... Kalt.
- Хорошо помогает против холода. Спасибо... danke. Ich verstehe. - Они кивнули друг другу, довольные тем, что им удалось объясниться.
Валенки действительно выглядели теплыми и, похоже, неплохо защищали от холода - толстые и плотные, нечто вроде одеяла для ног.
Сани прокатили мимо памятника Ленину; напротив, по диагонали, стояла еще одна церковь с куполом, похожим на луковицу.
"Интересно", - подумал Бэгнолл, - "видит ли возница иронию в таком соседстве?"
Если да, то виду он не подавал. Вероятно, ирония в Советском Союзе так же небезопасна, как и в нацисткой Германии.
Бэгнолл покачал головой. Русские стали союзниками англичан из-за того, что были врагами Гитлера. Теперь русские и немцы объединились в борьбе против главного врага - ящеров, однако до сих пор относились друг к другу с подозрением.
Лошади с трудом тащили сани в сторону холмов, на которых располагался старый Псков. Сани замедлили свой бег, и Бэгнолл понял, почему для города выбрано именно это место: крепость перед ними - по-видимому, Кром - стояла на отвесном обрыве, который высился над слиянием двух рек. Они проехали мимо полуразвалившейся стены, окружавшей другую сторону крепости. Часть развалин показалась Бэгноллу свежими - интересно, кто тут постарался - немцы, или ящеры?
Сани остановились, и Бэгнолл вылез на снег. Возница показал в сторону одной из башен с поврежденной крышей. Возле входа стояла охрана - два солдата, немецкий и русский. Они распахнули перед Бэгноллом двери.
Переступив порог, он сразу почувствовал, что перемещается назад во времени. Коптящие факелы отбрасывали диковинные тени на неровную поверхность каменных стен, дальше все терялось в чернильном мраке. Его ждали трое мужчин в меховых шубах. Рядом лежало оружие. Они больше походили на вождей варваров, чем на солдат двадцатого века.
Вскоре в помещение вошли остальные англичане. Судя по лицам, они испытывали те же чувства, что и Бэгнолл. Мартин Борк показал на одного из сидевших за столом мужчин и сказал:
- Генерал-лейтенант Курт Чилл, командир 122-ой пехотной дивизии, сейчас он возглавляет силы Рейха в Пскове и его окрестностях. - Затем он назвал своему командиру имена англичан.
Внешность Чилла совсем не соответствовала представлениям Бэгнолла о нацистских генералах: никакого монокля и высокой фуражки с высокой тульей, да и лицо не имело ничего общего с худощавыми лицами прусских офицеров. К пухлым щекам генерала уже давно не прикасалась бритва. В карих (а вовсе не стального цвета) глазах Чилла явственно промелькнула ирония, когда он обратился к гостям на весьма приличном английском:
- Добро пожаловать в цветущие сады Пскова, джентльмены.
Сергей Морозкин кивком показал на двоих людей, сидевших слева от Чилла.
- Перед вами командиры Первой и Второй партизанских бригад, Николай Иванович Васильев и Александр Максимович Герман.
Кен Эмбри прошептал Бэгноллу:
- Не хотел бы я сейчас иметь _такую_ фамилию в России.
- Видит Бог, ты прав. - Бэгнолл посмотрел на Германа.
Может быть, впечатление создавали очки в металлической оправе, но он ужасно напоминал школьного учителя - только с огненно рыжими усами.
Васильев же, наоборот, походил на бородатый валун: низенький, плотного телосложения, он казался очень сильным человеком. Розовый шрам - возможно, след от пули - рассекал левую щеку и густую, похожую на шкуру тюленя, щетину. Если бы пуля прошла на пару дюймов левее, то Васильев не сидел бы сейчас за этим столом.
Он прогромыхал что-то по-русски. Морозкин перевел:
- Николай приветствует вас от имени Лесной республики. Так мы называли земли вокруг Пскова, пока немцы контролировали город. Теперь, когда появились ящеры, - Морозкин старательно произнес недавно выученное слово, - мы создали советско-германский совет. - Бэгнолл подумал, что игра слов исходит от переводчика; Васильев, даже и без шрама, не производил впечатления человека, склонного к юмору.
- Рад с вами познакомиться, - заявил Эмбри.
Прежде чем Морозкин успел перевести, Джером Джонс повторил его слова по-русски. Командир партизан засиял, довольный тем, что хотя бы один англичанин сможет говорить с ним без посредников.
- Что вы привезли в Советский Союз от народа и рабочих Англии? - спросил Герман.
Он наклонился вперед, нетерпеливо дожидаясь ответа, и не заметив идеологической подоплеки своего вопроса.
- Радиолокационную станцию, которая, находясь на борту самолета, помогает обнаружить истребители противника, находящиеся на достаточно большом расстоянии, - ответил Джонс.
Морозкин и Борк далеко не сразу сумели подобрать подходящие слова на своих родных языках. Джонс объяснил, что такое радарная установка, и как она работает. Васильев молча слушал. Герман несколько раз кивнул, словно понимал, о чем рассказывает Джонс.
- Вы, aber naturlich [Разумеется (нем.)], имеете аналогичную установку и для Рейха? - Чилл скорее утверждал, чем спрашивал.
- Нет, сэр, - ответил Эмбри, и Бэгнолл почувствовал, как у него по спине побежали струйки пота, хотя в старой башне средневековой крепости гуляли сквозняки. Пилот продолжал: - Мы получили приказ доставить радиолокационную установку и инструкцию к ней Советскому командованию в Пскове. Так мы и сделали.
Генерал Чилл покачал головой. Бэгнолл потел все сильнее. Никто не потрудился предупредить их, что русские контролируют Псков лишь частично. Очевидно, они не предполагали, что могут возникнуть проблемы с немецкими военными. И ошиблись.
- Если установка только одна, она будет направлена в Рейх, - заявил Чилл.
Как только Сергей Морозкин перевел слова немецкого генерала на русский, Васильев схватил со стола автомат и направил его прямо в грудь Чиллу.
- Нет, - решительно сказал он.
Бэгнолл и без знания русского сообразил, что тут происходит.
Чилл ответил на немецком, который Васильев, видимо, понимал. Нацист отличался незаурядным мужеством или сильно блефовал.
- Если вы меня застрелите, Николай Иванович, командование примет полковник Шиндлер - а вам прекрасно известно, что в районе Пскова у нас имеется значительное превосходство в силах.
Александр Герман даже не взглянул на пистолет, лежавший на столе. Он заговорил сухим, педантичным голосом, прекрасно подходившим к его очкам. Бэгноллу показалось, что это немецкий, только почему-то он понимал Германа еще хуже, чем Курта Чилла. Потом он сообразил, что, по-видимому, партизан перешел на идиш. Им следовало прихватить с собой Дэвида Гольдфарба.
Однако капитан Борк прекрасно его понял и перевел:
- Герман говорит, что Вермахт сильнее в районе Пскова, чем советские войска. Он также спрашивает, сильнее ли немцы, чем русские и ящеры вместе.
- Блеф, - только и ответил Чилл.
- Нет, - вновь вмешался Васильев.
Он положил свое оружие на стол и удовлетворенно улыбнулся Герману. Он не сомневался, что немцы не смогут проигнорировать _такую_ угрозу.
Бэгнолл тоже не считал слова партизана блефом. До того, как прилетели ящеры, Германия нажила себе множество врагов среди жителей покоренных ею территорий. Евреи Польши - один из лидеров, которых был кузеном Гольдфарба - выступили против нацистов на стороне ящеров. Если Чилл будет продолжать в том же духе, вполне возможно, что русские последуют их примеру.
А с него станется. Угрюмо глядя на партизанских командиров, он заявил:
- Почему-то я нисколько не удивлен. Благодаря вашему предательству, ящеры могут одержать победу. Однако даю вам слово, ни один из вас не успеет вступить с ними в союз. Мы заберем радар.
- Нет, - отрезал Александр Герман.
Затем он перешел на идиш, и Бэгнолл уже не поспевал за его быстрый речью. Капитан Борк вновь перевел слова партизана на английский:
- Он говорит, что устройство прислали рабочим и крестьянам Советского Союза, чтобы помочь в борьбе с империалистическим агрессором, и если они отдадут его, то предадут свою Родину.
"Если отбросить коммунистическую риторику", - подумал Бэгнолл, - "партизан абсолютно прав".
Впрочем, мнение английского бортинженера не слишком интересовало генерала Чилла.
Бэгнолл не сомневался, что Чилл намерен занять крайне жесткую позицию. Как, впрочем, и все остальные в башне старой крепости. Капитан Борк отошел от экипажа "Ланкастера" в одну сторону, Сергей Морозкин в другую. Оба засунули руки за отвороты курток, очевидно, каждый нащупывал рукоять пистолета. Бэгнолл приготовился упасть на пол.
Однако вместо этого бортинженер прошипел Джерому Джонсу:
- У тебя есть полное описание и инструкции для работы с радаром, верно?
- Конечно, - прошептал Джонс. - Если русские захотят наладить промышленное производство, без них не обойтись. В том случае, конечно, если кто-нибудь выйдет отсюда живым.
- По-моему, шансов немного. Сколько у тебя экземпляров?
- Инструкций и рисунков? Только один, - ответил Джонс.
- Кошмар. - План, который Бэгнолл успел придумать, рушился. Однако он тут же приободрился и громко сказал: - Джентльмены, прошу вашего внимания!
Единственное, чего ему удалось добиться - немцы и русские на некоторое время приостановили подготовку к решительной схватке.
- Мне кажется, я могу предложить выход из создавшегося положения, - продолжал Бэгнолл.
Мрачные лица выжидательно повернулись в его сторону. Бэгнолл неожиданно сообразил, что немцы и русские только и искали повода, чтобы наброситься друг на друга.
- Что ж, просветите нас, - сказал, переходя на английский, Курт Чилл.
- Сделаю все, что в моих силах, - ответил Бэгнолл. - Мы привезли только один радар - и тут ничего не изменишь. Если вы его заберете силой, информация о ваших действиях попадет в Москву - и в Лондон. Сотрудничеству между Германией, ее прежними противниками и нынешними союзниками будет нанесен серьезный удар. Ящеры выиграют от этого гораздо больше, чем Люфтваффе от нового радара. Разве я ошибаюсь?
- Вполне возможно, что и нет, - не стал спорить Чилл. - Однако мне представляется, что и сейчас наше сотрудничество вызывает большие сомнения - раз вы намерены передать радар русским, а не нам.
Возразить генералу было нечего. Бэгноллу совсем не хотелось делиться военными секретами с нацистами. Политические лидеры Британии, включая и самого Черчилля, занимали аналогичную позицию. Однако никто из них не хотел, чтобы Вермахт и Красная армия снова вцепились друг другу в глотки.
- Ну, а как вам понравится такое предложение, - продолжал бортинженер. - Радар и инструкции отправятся, как и предполагалось, в Москву. Но прежде... - он вздохнул, - вы сможете сделать копии всех чертежей и инструкций и отослать их в Берлин.
- Копии? - уточнил Чилл. - Вы предлагаете нам переснять документацию?
- Если у вас есть необходимое оборудование, да. - Бэгнолл предполагал, что работу придется делать вручную; Псков показался ему маленьким провинциальным городком, но кто знает, какая аппаратура имеется у разведчиков 122-ой пехотной дивизии - или других отрядов, расположенных поблизости?
- Не думаю, что начальство одобрит наши действия, но они и представить себе не могли, что возникнет подобная ситуация, - пробормотал Кен Эмбри. - Однако я считаю, что ты придумал замечательное решение проблемы - распилить ребеночка пополам. Царь Соломон гордился бы тобой.
- Надеюсь, - усмехнулся Бэгнолл.
Сергей Морозкин, между тем, переводил предложение Бэгнолла партизанам. Когда он закончил, Васильев повернулся к Александру Герману и с усмешкой спросил:
- _Ну_, Саша?
"Наверное, это идиш", - подумал Бэгнолл - он уже слышал это словечко от Гольдфарба.
Александр Герман уставился на Чилла сквозь свои очки. После появления Гольдфарба на авиационной базе, Бэгнолл стал гораздо лучше понимать, какие зверства творили нацисты против евреев Восточной Европы. Интересно, что скрывается за застывшей маской, которую Герман надел на свое лицо, какая ненависть разъедает его мозг? Однако партизан не дал ей вырваться наружу. Через несколько секунд он выдохнул лишь одно слово:
- Да.
- Тогда так и сделаем.
Если план Бэгнолла и вызывал у Чилла энтузиазм, то он очень удачно скрывал свое ликование. Предложение англичанина позволяло ему получить большую часть того, что он хотел, и сохранить шаткий мир на территории Пскова.
Словно для того, чтобы подчеркнуть важность сотрудничества, послышался рев самолетов ящеров. Когда начали падать бомбы, Бэгнолла охватил панический ужас: удачное попадание в крепость, и все камни Крома обрушаться ему на голову.
Сквозь удаляющийся вой реактивных двигателей, и разрывы бомб доносилась бешеная стрельба из винтовок, автоматов и пулеметов. Защитники Пскова, нацисты и коммунисты, делали все, чтобы сбить самолеты ящеров.
Как обычно, их усилий оказалось недостаточно. Бэгнолл с надеждой ждал оглушительного взрыва, знаменующего падение вражеского самолета, но его так и не последовало. Как, впрочем, и новой сирены, предупреждающей о второй атаки неприятеля.
- А мы думали, что тысячемильный перелет позволит нам избавиться от бомбардировок, - пожаловался Альф Уайт.
- Война называлась Мировой еще до того, как появились ящеры, - ответил Эмбри.
Николай Васильев что-то сказал Морозкину. Вместо того чтобы перевести слова командира, тот вышел из комнаты и вскоре вернулся с подносом, уставленным бутылками и стаканами.
- Давайте выпьем за... как вы говорите?.. договор, - предложил Морозкин.
Он разливал водку по стаканам, когда в комнату вбежал какой-то человек и что-то крикнул по-русски.
- Я понял далеко не все, - сказал Джером Джонс, - но мне совсем не нравится то, что я услышал.
Морозкин повернулся к экипажу "Ланкастера".
- У меня плохие новости. Эти - как вы говорите? - ящеры, разбомбили ваш самолет. Он в развалинах... так вы говорите?
- Да, мы говорим примерно так, - с тоской ответил Эмбри.
- Ничего, товарищи, - по-русски утешил их Морозкин. Он даже не стал переводить свои слова, видимо, полагая, что они не имеют эквивалентов на других языках.
- Что он сказал? - спросил Бэгнолл у Джерома Джонса.
- "Тут ничем не поможешь, друзья" - что-то в таком роде, - ответил Джонс. - Или "Тут ничего не поделаешь" - может быть, так будет точнее.
Бэгнолла в настоящий момент мало интересовали вопросы адекватности перевода.
- Мы застряли в проклятой дыре под названием Псков, и с этим, черт побери, ничего нельзя поделать? - выпалил он, переходя на крик.
- _Ничего_, - по-русски ответил Джонс. и
* * *
Научный центр представлял собой великолепное трехэтажное здание из красного кирпича в северо-западном углу университетского городка Денвера. Здесь находились химический и физический факультеты - прекрасное место для чикагской Металлургической лаборатории. Йенсу Ларсену ужасно тут понравилось.
Оставалась одна проблема: он не имел ни малейшего понятия о том, когда появится остальной персонал лаборатории.
- Все нарядились, а идти некуда, - пробормотал он себе под нос, шагая по коридору третьего этажа.
Из выходящего на север окна в конце коридора он видел реку Платт, змеей уходящую через город на юго-восток, а за ней - здание законодательного собрания штата и другие высотные строения в центре. Денвер оказался неожиданно красивым местечком, кое-где еще не сошел снег, а воздух был удивительно чистым. Однако Йенса все это не радовало.
Все шло просто превосходно. Он сел в поезд и спокойно добрался до места своего назначения, словно вернулись те замечательные, канувшие в прошлое дни до вторжения ящеров. Его не бомбили, не подвергали обстрелу, ему досталось прекрасное место в пульмановском вагоне - с такими удобствами он не спал уже много месяцев. В поезде работало электричество и отопление; о войне напоминала только штора затемнения с надписью "ИСПОЛЬЗУЙ МЕНЯ. ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ".
Когда поезд остановился на Юнион-Стейшн, Ларсена встретил майор и отвез в Лоури-Филд к востоку от города, где его поселили в комнате для холостых офицеров. Он чуть не отказался - ведь он женат. Однако Барбары рядом не было, и ему пришлось согласиться.
- Глупо, - сказал он вслух.
Ларсен сразу погряз в сетях однообразной военной рутины. Он уже сталкивался с ней в Индиане, когда находился под началом генерала Джорджа Паттона. По части способностей и военного таланта, местные командиры в подметки генералу не годились, а вот в том, что касалось гибкости, мало чем от него отличались.
- Сожалею, доктор Ларсен, но _это_ запрещено, - говорил "куриный полковник" [На полковничьих погонах изображены орлы, которых в шутку называют курами] по имени Хэксем.
Под _этим_ он имел в виду выход в город на поиски остальных работников Металлургической лаборатории.
- Почему? - восклицал Йенс, бегая по кабинету полковника, словно только что посаженный в клетку волк. - Без остальных, без оборудования, от меня здесь нет никакого толку.
- Доктор Ларсен, вы физик-ядерщик, работающий над секретным проектом, - отвечал полковник Хэксем. Его голос неизменно оставался негромким и спокойным, отчего Ларсен злился еще больше. - Мы не можем позволить вам болтаться по городу. Если с вашими коллегами произойдет несчастье, кто лучше вас сумеет продолжить работу над проектом?
Ларсен с колоссальным трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Восстановить труды нескольких нобелевских лауреатов - в одиночку? Для этого нужно быть суперменом. Однако в словах полковника содержалась и доля правды - он действительно являлся частью проекта - и смог бы продолжить работу над ним.
- Все идет хорошо, - заверил его Хэксем. - Нам совершенно точно известно, что ваши коллеги двигаются в направлении Денвера. Мы рады, что вам удалось добраться сюда раньше. Значит, мы успеем все подготовить, и они сразу же приступят к работе.
Йенс Ларсен был ученым, а не администратором. Вопросами организации всегда занимались другие. Теперь они свалились на его плечи. Он вернулся в свой кабинет, написал несколько писем, заполнил какие-то бланки, три или четыре раза попытался позвонить, но только однажды ему сопутствовал успех. Ящеры почти не бомбили Денвер - особенно, если сравнивать с Чикаго; Денвер вообще функционировал как обычный современный город. Когда Йенс нажал на кнопку настольной лампы, она зажглась.
Он поработал еще немного, решил, что на сегодня достаточно, и спустился вниз. Там его ждал велосипед. А также хмурый, редко улыбающийся человек в хаки с винтовкой за спиной. Тоже с велосипедом.
- Добрый вечер, Оскар, - сказал Йенс.
- Здравствуйте, доктор Ларсен, - телохранитель вежливо кивнул.
На самом деле его звали не Оскар, однако, он на это имя отзывался. Йенсу почему-то казалось, что оно его забавляет... впрочем, лицо телохранителя всегда оставалось бесстрастным. Оскар получил приказ охранять Ларсена в Девере... и не разрешать ученому покидать пределы города. К несчастью, он отлично знал свое дело.
Ларсен поехал на север, а затем повернул направо в сторону Лоури-Филд. Оскар пристал к нему, как репейник. Ларсен находился в приличной форме. А его телохранитель мог спокойно претендовать на место в олимпийской сборной. Всю обратную дорогу до офицерских казарм Ларсен пел "Я лишь птичка в золоченой клетке". Оскар с удовольствием к нему присоединился.
Однако на следующее утро, вместо того, чтобы отправиться на велосипеде в денверский университет, Ларсен (а вслед за ним и Оскар) зашел в кабинет полковника Хэксема. Полковник не слишком обрадовался, увидев физика.
- Почему вы не на работе, доктор Ларсен? - спросил он тоном, который, наверное, превращал капитанов в "Джелло" [Фирменное название концентрата желе].
Однако Йенс был человеком гражданским, и, вдобавок, ему осточертела военная дисциплина.
- Сэр, чем больше я думаю об условиях, в которых здесь живу, тем более невыносимыми они мне представляются, - заявил он. - Я объявляю забастовку.
- Что? - Хэксем жевал зубочистку, может быть, из-за отсутствия сигарет. Она, словно живая, подпрыгнула у него во рту - так он изумился, услышав слова физика. - Вы не имеете права!
- Очень даже имею! И не прекращу забастовку до тех пор, пока вы не разрешите мне связаться с женой.
- Безопасность... - начал Хэксем. Зубочистка заходила вверх и вниз.
- Засуньте свою безопасность сами знаете, в какое место! - Йенс мечтал произнести эти слова - выкрикнуть их! - уже несколько месяцев. - Вы не разрешили мне отправиться на поиски сотрудников Металлургической лаборатории. Ладно, я понимаю ваши мотивы, хотя мне представляется, что тут вы несколько переборщили. Однако вы ведь сами мне недавно сказали, что знаете, где находится обоз, который везет оборудование и сотрудников Металлургической лаборатории, верно?
- А что если и так? - прогрохотал полковник. Он все еще пытался запугать Ларсена, но тот больше не желал бояться.
- А вот что: если вы не позволите мне послать письмо - самое обычное написанное от руки - Барбаре, вы не дождетесь от меня _никакой_ работы. Я все сказал!
- Слишком рискованно, - возразил Хэксем. - Предположим, наш курьер попадет в руки врага...
- Ну даже если и попадет, - перебил его Йенс. - Видит Бог, я не собираюсь писать про уран. Просто я хочу сообщить ей, что жив, люблю ее и скучаю. И больше ничего. Я даже не собираюсь подписывать письмо своей фамилией.
- Нет, - сказал Хэксем.
- Нет, - повторил Ларсен.
Они продолжали сверлить друг друга взглядами. Зубочистка дрогнула.
Оскар проводил Ларсена до казармы. Там Йенс улегся на койку и приготовился ждать ровно столько, сколько потребуется.
* * *
Толстый человек в черном стетсоне сделал паузу во время церемонии, чтобы сплюнуть коричневую табачную струю в полированную латунную плевательницу, стоявшую возле его ног (на длинных, подкрученных вверх усах не осталось ни капли), и затем бросил взгляд на ящеров, забившихся в угол его заполненного людьми кабинета. Он пожал плечами и продолжал:
- Властью данной мне, мировому судье Чагуотера, штат Вайоминг, я объявляю вас мужем и женой. Поцелуй ее, приятель.
Сэм Иджер повернул лицо Барбары Ларсен - Барбары _Иджер_ - к себе. Поцелуй получился совсем не таким пристойным, как положено при заключении брака. Барбара крепко прижалась к Сэму, который обнял ее.
Все радостно загомонили. Энрико Ферми, выступавший в роли шафера, похлопал Сэма по спине. Его жена Лаура приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать Сэма в щеку. Физик последовал примеру жены и тоже поцеловал Барбару в щеку. Все завопили еще громче.
На мгновение Иджер встретился глазами с Ристином и Ульхассом. Интересно, как они восприняли церемонию. Из того, что говорили ящеры, Сэм понял, что инопланетяне не заключают длительных брачных союзов - да, и вообще, человеческие существа представляются им варварами.
"Ну, и черт с ними", - подумал Иджер, - "плевать на то, что они о нас думают".
Тот факт, что Ферми согласился исполнять роль шафера на свадьбе, значило для Сэма почти столько же, сколько то, что он женился на Барбаре. После первого неудачного брака Сэм пару раз подумывал о том, чтобы повторить эксперимент. Но никогда за долгие часы чтения научной фантастики в поездах и автобусах во время бесконечных переездов из одного города в другой на очередной бейсбольный матч, он не думал, что будет находиться в приятельских отношениях с настоящими учеными. А уж представить себе, что шафером на его свадьбе станет Нобелевский лауреат в области физики, он и вовсе не мог.
Мировой судья - табличка на дверях гласила, что его зовут Джошуа Самнер - открыл ящик украшавшего кабинет бюро с выдвижной крышкой и вытащил два маленьких стаканчика, а также бутылку, наполовину заполненную темной янтарной жидкостью
- Совсем немного осталось. Гораздо меньше, чем бы хотелось, - сказал он, доверху наполняя каждый стаканчик. - Однако этого хватит, чтобы жених провозгласил тост, а невеста за него выпила.
Барбара с сомнением посмотрела на полный стаканчик.
- Если я все выпью, то сразу же засну.
- Сомневаюсь, - возразил мировой судья, что вызвало новые крики восторга собравшейся в его кабинете толпы, большую часть которой составляли мужчины.
Барбара покраснела и смущенно покачала головой, но стаканчик все-таки взяла.
Иджер поднял свой стакан, стараясь не расплескать ни капли. Он знал, что скажет. Еще до того, как мировой судья объявил, что от него ждут тоста, он кое-что придумал. Такое происходило с ним не часто; обычно остроумный ответ приходил ему на ум слишком поздно.
Сэм поднял стаканчик и подождал, пока все успокоятся. Когда наступила тишина, он заявил:
- Жизнь продолжается, - и залпом выпил виски.
Жидкость обожгла горло, а по животу разлилось приятное тепло.
- О, отличный тост, Сэм, - мягко сказала Барбара. - Ты совершенно прав. - И поднесла виски к губам.
Сначала она собиралась сделать маленький глоток. Но потом тряхнула головой и, следуя примеру Сэма, осушила стакан до дна. Глаза у нее тут же наполнились слезами, она закашлялась и покраснела еще сильнее, чем когда мировой судья заявил о том, что ночью она не уснет. Все засмеялись и захлопали в ладоши.
- Только не делайте этого каждый день, ладно? - абсолютно серьезно проговорил Джошуа Самнер.
На свадебной вечеринке, которую устроили в кабинете мирового судьи, Ристин сказал:
- Что сейчас произошло с тобой и Барбарой? Вы сделали, - тут он произнес несколько свистящих слов на своем языке, - спарились на все время?
- Контракт, так лучше сказать по-английски, - поправил его Иджер. Он сжал руку Барбары. - Да, мы поступили именно так, хотя я уже слишком стар, чтобы "все время" спариваться.
- Не пугай их, - сказала Барбара и, не удержавшись, фыркнула.
Они вышли на улицу. Чагуотер находился в пятидесяти милях к северу от Шайена. Над западе высились покрытые снегом горы. Сам городок состоял всего из нескольких домом, универмага и почты, в которой также находился офис шерифа и кабинет мирового судьи. Самнер, кроме всего прочего, являлся начальником почтового отделения и шерифом, но у него все равно оставалась масса свободного времени.
К счастью для Иджера, в офисе шерифа имелась камера, достаточно просторная, чтобы поместить в нее обоих пленных ящеров. Из чего следовало, что они с Барбарой проведут свою первую брачную ночь без Ристина и Ульхасса в соседней комнате. Конечно, у них не было ни малейших оснований предполагать, что ящеры выберут именно эту ночь для побега, или ожидать, что они поймут значение звуков, доносящихся из спальни молодоженов. Тем не менее...
- Тут дело в принципе, - заявил Сэм, когда он и новая миссис Иджер в сопровождении друзей из Металлургической лаборатории и обитателей Чагуотера шагали к дому, где им предстояло провести первую брачную ночь.
Он говорил громче и откровеннее, чем обычно: когда выяснилось, что в городке будет свадьба, оказалось, что у местных жителей припрятана целая куча спиртного.
- Ты прав, - ответила Барбара с не меньшим пылом.
Щеки у нее горели, и виной тому был не только холодный ветер.
Она громко взвизгнула, когда Сэм подхватил ее на руки, чтобы перенести через порог спальни, а потом еще раз, когда увидела, что на стуле перед постелью стоит ведерко с торчащей из него бутылкой. Ведерко оказалось самым обычным, каких полно в любом скобяном магазине, но бутылка...
- Шампанское! - воскликнула Барбара. Два винных бокала - не для шампанского, но очень похожих - стояли рядом с ведерком.
- Какие они милые, - сказал Иджер.
Сэм осторожно вытащил бутылку из снега, снял серебристую фольгу, освободил от проволоки пробку, слегка потянул ее - и она с оглушительным хлопком вылетела к потолку. Однако он уже держал бокал наготове, так что ни капли драгоценной жидкости не пропало зря. Затем он изящно наполнил оба бокала и протянул один из них Барбаре. Она посмотрела на него.
- Не знаю, стоит ли мне пить, - сказала она. - Если я прикончу этот бокал, то и в самом деле засну у тебя на плече. А так нельзя. Первая брачная ночь должна быть особенной.
- Каждая ночь с тобой особенная, - заявил Сэм, и Барбара улыбнулась. - Шампанское следует выпить, раз уж мы его открыли, - заявил он совершенно серьезно. - Сейчас, когда всего не хватает, оно не должно пропасть.
- Ты прав, - кивнула Барбара и сделала несколько глотков. Ее брови удивленно поползли вверх. - Хорошее шампанское! Интересно, как оно попало в огромной город Чагуотер, штат Вайоминг.
- Понятия не имею. - Иджер отпил чуть-чуть из своего бокала.
Он совсем не разбирался в шампанском - обычно пил пиво, изредка виски. Пузырьки щекотали рот. Сэм присел на постель, рядом со стулом, на котором стояло ведерко.
Барбара устроилась рядом с ним. Ее бокал был уже почти пуст. Она провела ладонью по руке Сэма, потом по сержантским нашивкам.
- Ты был в форме - очень подходящий наряд для жениха. - Она поморщилась. - Выходить замуж в льняной блузке и брюках из хлопчатобумажной саржи... я и представить себе такого не могла.
Он обнял ее за талию, затем осушил свой бокал и вытащил бутылку из ведерка со снегом. В ней осталось достаточно шампанского, чтобы вновь наполнить бокалы доверху.
- Не стоит беспокоиться из-за ерунды. Есть только один подходящий наряд для невесты в первую брачную ночь. - Он протянул руку и расстегнул верхнюю пуговицу блузки.
- Да, это самый подходящий наряд не только для невесты, но и для жениха, - ответила Барбара и попыталось расстегнуть одну из пуговиц на его куртке. Когда у нее ничего не получилось, она рассмеялась. - Видишь, мне не следовало пить шампанское. Теперь я не могу переодеть тебя из военной формы в форму жениха.
- Сегодня мы никуда не торопимся, - успокоил ее Сэм. - Уж как-нибудь справимся. - Он сделал несколько глотков и с уважением посмотрел на бокал. - Шампанское действует на меня как-то особенно. А может быть, дело в компании.
- Ты мне _нравишься_! - воскликнула Барбара. Почему-то - возможно, из-за шампанского - ей показалось, что так звучит лучше, чем "я _люблю_ тебя".
- Хочешь, я задую свечу, - спросил Сэм немного позже.
Барбара задумалась.
- Нет, пусть горит, если только ты не хочешь, чтобы этой ночью царил настоящий мрак.
Он покачал головой.
- Мне нравится на тебя смотреть, милая. - Барбара не была голливудской звездой: чересчур худая и угловатая, и, если уж быть честным до конца, не слишком хорошенькая. Однако в намерения Сэма вовсе не входило быть честным до конца. Для него она всегда выглядела замечательно.
Он провел ладонями по ее груди, а потом одна рука скользнула вниз, к животу. Барбара потянулась и заурчала, совсем как довольная кошка. Сэм коснулся губами соска, и Барбара прижала его голову к груди.
После того, как губы Сэма повторили путь, который ранее проделала рука, Барбара потерла внутреннюю поверхность бедра.
- Жаль, что у нас нет лезвий, - насмешливо пожаловалась она. - Щетина царапается.
Сэм нежно коснулся ее тела, и Барбара прерывисто вздохнула.
- А мне казалось, тебе нравится, - с улыбкой заметил Сэм. - Мне надеть резинку сейчас?
- Подожди. - Она села, наклонилась над ним и опустила голову.
Первый раз Барбара делала это без его просьбы. Ее волосы щекотали бедра Сэма.
- Пожалуйста, не торопись, еще немного, и мне не понадобится резинка.
- А ты бы так хотел? - спросила она, глядя на него сквозь рассыпавшиеся волосы.
Она все еще держала его. Он ощущал ее легкое дыхание. Искушение было велико, однако, Сэм покачал головой.
- Только не в нашу первую брачную ночь. Как ты уже говорила, все должно быть в лучшем виде. А это мы оставим на потом.
- Ладно, давай сделаем что-нибудь другое, - не стала спорить она и улеглась в постель.
Сэм наклонился и достал презерватив из заднего кармана брюк. Но прежде чем он успел вскрыть пакетик, Барбара взяла его за руку и сказала:
- Подожди. - Он недоуменно посмотрел на нее. - Я знаю, тебе эта штука не нравится. Не надевай ее сегодня. Если мы хотим, чтобы все получилось в лучшем виде, она нам только помешает. Ничего страшного не случится.
Сэм бросил презерватив на пол. Ему действительно они не нравились. Он надевал их только потому, что так хотела Барбара; к тому же, он прекрасно понимал, почему она боится забеременеть. Но если она готова рискнуть, он не против.
- Да, без галош гораздо лучше, - сказал Сэм и вошел в нее. - О Боже, и правда! - Их губы встретились, но они даже не пытались ничего сказать друг другу - во всяком случае, при помощи слов.
- Я всегда говорила, что ты настоящий джентльмен, Сэм, - заметила Барбара, когда он откатился в сторону. - Всегда опираешься на локти. - Он фыркнул. - Только не уходи сейчас.
- Без тебя я никуда не собираюсь. - Он обнял ее и прижал к себе.
Барбара поерзала, устраиваясь у него на груди. Сэм любил, когда она так делала. В некотором смысле, это было чем-то более интимным, чем занятия любовью. Можно заниматься любовью и с незнакомкой; что он и делал не раз в маленьких публичных домах во время бесконечных турне по провинциальным городкам. Но вот _так_ обниматься с кем-нибудь - совсем другое дело.
Казалось, Барбара подслушала его мысли.
- Я люблю тебя, - сказала она.
- Я тоже тебя люблю, милая. - Сэм еще крепче прижал ее к себе. - Я рад, что мы поженились. - Ему вдруг показалось, что он произнес самые подходящие слова для сегодняшней ночи.
- И я тоже, - призналась Барбара и провела ладонью по его щеке. - Хотя ты и небрит, - добавила она. Он напрягся, готовясь перехватить ее руки: иногда она любила в шутку ткнуть его под ребра. Однако Барбара неожиданно стала серьезной. - Ты сегодня произнес замечательный тост. "Жизнь продолжается"... Иначе и быть не может, правда?
- Да, я уверен. - Иджер не знал, спрашивает Барбара его, или пытается убедить в этом себя.
Барбара все еще часто вспоминала своего пропавшего мужа. Скорее всего, он погиб, но все же...
- Ты правильно смотришь на вещи, - все так же серьезно продолжала Барбара. - Жизнь далеко не всегда бывает очевидной, да и порядка ей часто не хватает; все спланировать заранее просто невозможно, события иногда развиваются самым неожиданным образом. И случается _такое_...
- Да, конечно, - кивнул Иджер. - Война заставила весь мир сойти с ума, а потом еще появились ящеры...
- Это крупные события, - перебила его Барбара. - Ты прав, они действительно влияют на весь мир. Но маленькие, казалось бы, совсем незначительные, тоже могут направить твою жизнь совсем в другую сторону. Все читают Чосера в школе, но мне он показался поразительным писателем. Я заинтересовалась временем, в котором он жил, и людьми, писавшими одновременно с ним... и в результате поступила в Беркли, где изучала средневековую литературу. Если бы я туда не попала, то не встретила бы Йенса и никогда не перебралась бы в Чикаго... - Она наклонилась и поцеловала Сэма. - И мы с тобой не познакомились бы.
- Маленькие события, - повторил Иджер. - Десять, одиннадцать лет назад я выступал за команду Бирмингема в лиге А-1, второсортной даже среди мелких лиг. Я был тогда молод, играл очень неплохо и мог попасть в высшую лигу. Так бы и произошло, но в середине сезона я сломал ногу. Я потерял год, а когда нога зажила, все изменилось. Мне не удалось найти себе другого занятия, хотя я прекрасно понимал, что у меня больше нет никакой перспективы. Вот тебе и маленькие события.
- Да, конечно. - Барбара кивнула, коснувшись лбом его груди. - Маленькие события, которые, казалось бы, ничего не значат, а потом оказывают серьезное влияние на нашу жизнь.
- Подумать только, - заметил Сэм, - если бы я не читал научной фантастики, мне не поручили бы охрану ящеров, я не попал бы вместе с ними в Чикаго и не превратился бы в специалиста по инопланетянам - и мы с тобой не встретились бы.
К облегчению Иджера, Барбара не стала комментировать его литературные пристрастия; всякий, кто читает Чосера ради удовольствия, посчитал бы, что интересоваться научной фантастикой - все равно как ковырять в носу во время обеда. Вместо этого Барбара сказала:
- Йенс никогда не относился серьезно к маленьким событиям и не верил в то, что они могут все изменить. Ты понимаешь, о чем я говорю?
- Мм-мм, - пробормотал Сэм.
Он ничего не имел против Йенса Ларсена, но ему совсем не хотелось, чтобы его призрак вставал между ними сегодня.
- Йенс полагал, что события должны развиваться по определенным законам, - продолжала Барбара. - Не знаю, может быть, потому что он занимался точными науками, Йенс считал, будто мир устроен в соответствии с математическими формулами. Иногда бывает трудно жить с человеком, который всегда во всем уверен.
- Мм-мм, - снова пробормотал Сэм, на этот раз с облегчением.
Прежде Барбара никогда не критиковала Йенса.
И не успел он об этом подумать, как Барбара заявила:
- Наверное, я пытаюсь сказать тебе, Сэм: я рада, что живу с тобой. Принимать вещи такими, какие они есть, гораздо легче, чем пытаться уложить их в заранее придуманную схему.
- Я должен тебя поцеловать, - сказал он и наклонился к ней.
Она с энтузиазмом ответила на его поцелуй. Иджер вдруг понял, что его снова охватывает желание, и испытал самую настоящую гордость: если уж не можешь показать себя в первую брачную ночь, тебе не на что рассчитывать потом!
Барбара почувствовала его состояние.
- Что тут у нас такое? - осведомилась она, когда их поцелуй, наконец, закончился.
Барбара прикоснулась к нему, чтобы удостовериться в правильности своих подозрений, а губы Иджера вновь прижались к ее шее, а потом груди...
Через некоторое время Сэм перевернулся на спину: так легче сохранять эрекцию, в особенности, когда тебе уже не двадцать лет. Кроме того, он знал, что Барбара любит оказываться сверху.
- О, да, - тихо проговорил он, когда Барбара оседлала его.
Сэм был рад, что она позволила ему не надевать резинку сегодня ночью - без нее ощущения гораздо сильнее. Он провел пальцами по гладкой спине Барбары, и она слегка вздрогнула.
Потом она осталась лежать на нем. Сэм поцеловал ее в щеку и уголок рта.
- Замечательно, - сонно проговорила Барбара. - Я бы хотела остаться здесь навсегда. Он обнял ее покрепче.
- Я тоже, милая.
* * *
На пороге комнаты Ларсена появился Оскар.
- Полковник Хэксем хочет вас видеть, сэр. Прямо сейчас.
- В самом деле? - Ларсен лежал на койке и читал номер "Тайм" почти годичной давности - последний, который ему удалось найти. Он быстро встал. - Я сейчас приду. - Ларсен не стал добавлять "сэр", поскольку он все еще бастовал.
Возможно, это хороший знак.
Однако его охватили дурные предчувствия, когда охранник привел его в кабинет полковника. Зубочистка в уголке рта Хэксема ходила из стороны в сторону, словно метроном, а на бульдожьем лице застыло кислое выражение.
- Значит, вы отказываетесь работать до тех пор, пока вам не разрешат написать треклятое письмо жене? - прошипел Хэксем, практически не разжимая зубов, чтобы не уронить зубочистку.
- Совершенно верно, - ответил Ларсен, без всякого вызова в голосе, точно просто ссылался на всем известный закон природы.
- Тогда пишите. - Вид у Хэксема сделался еще более несчастным; он угрюмо подтолкнул к Ларсену листок бумаги и карандаш.
- Благодарю вас, сэр! - радостно воскликнул Йенс. Он написал несколько строк и только тогда спросил: - А почему вы изменили свое решение?
- Приказ. - Казалось, Хэксем выплюнул неприятное слово.
"Значит, с тобой не согласились", - злорадно думал Йенс, пока карандаш стремительно летал по бумаге.
- Я буду вынужден прочитать ваше письмо после того, как вы его закончите, - заявил полковник, чтобы хоть как-то скрасить горечь поражения. - Никаких фамилий, чтобы не нарушать секретность. Мы должны заботиться о безопасности.
- Очень хорошо, сэр. Я отправлюсь в Научный центр, как только закончу письмо.
Ларсен подписал письмо "С любовью, Йенс" и протянул листок полковнику Хэксему. Он не стал дожидаться, пока тот его прочитает, а сразу направился к выходу, чтобы выполнить свое обещание прекратить забастовку.
"Если немного постараться", - подумал он, - "всегда можно добиться своего".

Глава IV
Бобби Фьоре до некоторой степени жалел, что ему пришлось покинуть космический корабль. Во-первых, ему гораздо больше нравилась еда, которой его там кормили. Во-вторых, все собранные на борту люди представляли собой подопытных кроликов, и ящеры относились к ним, как к чужакам. Оказавшись в лагере среди китайцев, Бобби чувствовал себя инопланетянином среди людей. Он поморщился и громко сказал: - Я тут единственный кролик.
Он произнес эти слова по-английски, обращаясь к самому себе, но все равно получил колоссальное удовольствие. Теперь ему практически не удавалось поговорить на родном языке, в то время как кое-кто из ящеров, находившихся на борту космического корабля, его понимал. Здесь же никто. Исключение составляла только Лю Хань - если, конечно, можно так сказать.
Бобби нахмурился. Ему не нравилось, что приходится зависеть от женщины, возникало ощущение, будто он вернулся в Питсбург, к маме, и ему снова восемь лет. Впрочем, изменить он все равно ничего не мог. Если не считать Лю Хань, на многие мили вокруг не было ни одной живой души, знавшего его родной английский язык.
Он потер подбородок - нужно побриться. Когда ящеры привезли его в лагерь, он первым делом достал бритву и избавился от бороды. Во-первых, бритье помогло ему сделаться хотя бы чуть-чуть похожим на всех остальных, а во-вторых, бритва очень полезная вещь, если дело дойдет до драки - Бобби видел достаточное количество сражений в барах, да и сам пару раз участвовал в пьяных разборках.
Больше всего Бобби поразило, что на него никто не глазеет на улицах и не показывает пальцем. Как и китайцы, он носил широкие штаны и рубашки, похожие на пижаму (но даже и в них почти все время мерз - после пребывания на корабле он отвык от холода). Впрочем, большинству местных жителей было просто некогда обращать на него внимание: они целыми днями работали на ящеров - делали что-то для них из соломы, лозы, кожи, кусочков металла и одному только Богу известно из чего еще.
Но самым удивительным оказалось то, что внешне он не особенно отличался от окружающих. Да, конечно, у него длинный итальянский нос, слишком круглые глаза и вьющиеся волосы. Но они темные, а блондин, вроде Сэма Иджера торчал бы здесь, точно бельмо на глазу. Да и оливковая кожа у Бобби почти такого же оттенка, что и у местных жителей. Нужно только постоянно бриться - и тогда никто не будет бросать на тебя изумленных взглядов.
- Я даже стал высоким, - проговорил он, улыбаясь.
В Штатах пять футов восемь дюймов - считай ничего, а здесь... он, конечно, не казался великаном, но уж выше среднего роста был определенно.
Неожиданно Бобби услышал громкие возмущенные крики и повернулся, чтобы посмотреть, что происходит Поскольку он был выше многих, толпа ему не мешала, и он увидел, что в его сторону бежит мужчина с двумя цыплятами под мышками, а за ним с воплями, напоминающими визг кошки, которой прищемили дверью хвост, мчится тощая женщина. Вор явно уходил в отрыв.
Фьоре бросил взгляд на землю у себя под ногами и заметил всего в нескольких шагах хороший круглый камень. Он его поднял, отошел в сторонку, чтобы получше прицелиться, и метнул снаряд в вора.
Когда он играл на второй базе за "Декатур Коммодоре", ему приходилось бросать мяч на первую, причем как можно точнее, да еще не обращая внимания на пинчраннера. Здесь даже не нужно было делать поворот. С тех пор, как ящеры забрали его на свой космический корабль, Фьоре ни разу ничего не бросал, но играл в профессиональной команде достаточно долго, чтобы навыки сохранились. Его движения остались уверенными и точными, словно вдох и выдох.
Камень угодил вору прямо в живот, и Фьоре ухмыльнулся. Лучше и не придумаешь. Неудавшийся грабитель выронил добычу, и сложился пополам. На лице у него появилось весьма комичное выражение удивления - он так и не понял, что с ним произошло.
Цыплята, громко вереща, разбежались в разные стороны, а их хозяйка, продолжая визжать, налетела на парня и принялась пинать его ногами. Ей следовало броситься в погоню за своей собственностью, но она, по-видимому, решила сначала отомстить обидчику, который не мог даже дать ей сдачи. Он просто лежал на земле и пытался сделать вдох. "
Один из цыплят промчался мимо Фьоре и исчез между двумя хижинами, прежде чем тот сообразил, что его можно поймать.
- Вот проклятье, - выругался Бобби и пнул ногой комок грязи на дороге. - Принес бы Лю Хань добычу.
Теперь кто-нибудь другой - вне всякого сомнения, не хозяйка - полакомиться мясом беглеца.
- Плохо, - проворчал Бобби.
С тех пор, как его сюда привезли, ему пришлось попробовать несколько поразительных блюд. Бобби казалось, он знал, что представляет собой китайская кухня. В конце концов, он множество раз бывал в китайских ресторанах во время своих разъездов по стране. Порции "чоп-суи" [Китайское рагу с грибами и острым соусом] были огромными и всегда стоили дешево.
Единственным знакомым блюдом оказался простой рис. Никакого рагу с грибами, никакой хрустящей лапши, никаких маленьких мисочек с кетчупом и острой горчицей. И никаких жареных креветок, впрочем, это как раз неудивительно, поскольку лагерь, похоже, располагался далеко от океана.
Интересно, владельцы китайских ресторанов на самом деле китайцы, или, может быть, вовсе нет? - подумал Бобби.
Здешние овощи выглядели необычно и имели очень странный вкус, а Лю Хань упорно настаивала на том, что их следует подавать к столу пока они еще жесткие - сырыми с точки зрения Фьоре. Ему нравилось, когда фасоль - если бы здесь была фасоль - вела себя во рту тихо, а не норовила выскочить на свободу, стоит только на мгновение зазеваться. Мать Бобби готовила овощи до тех пор, пока они не становились мягкими, и он считал, что иначе и быть не должно.
Однако мать Лю Хань придерживалась совсем других взглядов на кулинарию. Впрочем, Бобби не собирался брать на себя бремя приготовления пищи и потому ел то, что ставила на стол Лю Хань.
Овощи были мало съедобными, но мясо оказалось еще хуже. Отцу Фьоре пришлось несладко, когда он жил в Италии; пару раз он забывался и называл кота чердачным кроликом. Кролик... это звучало гораздо соблазнительнее того, чем торговали на здешнем рынке: собачье мясо, тушки крыс, тухлые яйца. Бобби давно перестал спрашивать, что подает ему Лю Хань с полусырым гарниром - решил, что лучше ему этого не знать. Вот почему он пожалел, что не схватил цыпленка - по крайней мере, знал бы, что ест - для разнообразия.
Женщина перестала лягать несчастного вора и бросилась догонять другого цыпленка, который проявил здравый смысл и помчался в противоположную от Фьоре сторону. Женщина завыла. Она производила столько шума, что Фьоре пожалел бедных цыплят и решительно перешел на их сторону. Впрочем, он знал, что беднягам это вряд ли поможет. Если они останутся на территории лагеря, им суждено закончить свои дни в чьей-нибудь кастрюле.
Фьоре пробирался по заполненным людьми узким улочкам, радуясь тому, что природа наделила его способностью ориентироваться в пространстве. В противном случае он никогда не решился бы выйти из дома. Здесь вообще не существовало такого понятия, как указатели или названия улиц. Впрочем, даже если бы таковые и имелись, их написали бы на незнакомом ему языке - прочесть он все равно ничего не смог бы.
Войдя в хижину, Бобби обнаружил, что Лю Хань болтает с какими-то китаянками. Как только они его увидели, на их лицах появились любопытство и тревога одновременно. Бобби поклонился, что считалось здесь хорошими манерами, и сказал, с трудом выговаривая слова на чужом языке:
- Здравствуйте. Добрый день.
Женщины захихикали, наверное, их развеселил его акцент, а может быть, необычное лицо. С их точки зрения всякий, кто не был китайцем, мог спокойно считаться нефом или инопланетянином. Все дружно что-то залопотали на своем диковинном наречии, и Фьоре уловил слова "иностранный дьявол" - так они называли всех чужаков.
"Интересно, что они обо мне сказали?" - подумал Бобби.
Женщины почти сразу собрались уходить. Попрощавшись с Лю Хань, поклонились Бобби - он, конечно иностранный дьявол, но ведет себя вежливо - и разошлись по домам. Бобби обнял Лю Хань. Ее беременность еще не стала заметной - по крайней мере, в одежде - но, прижимая ее к себе, он почувствовал маленький округлый животик.
- Ты в порядке? - спросил он по-английски и прибавил в конце вопросительное покашливание, принятое у ящеров.
- В порядке, - ответила она и утвердительно кашлянула.
Некоторое время они могли общаться только на языке ящеров. Никто, кроме них двоих, не понимал диковинной смеси, на которой они разговаривали. Лю Хань указала на чайник и вопросительно кашлянула.
- Спасибо, - ответил Бобби по-китайски.
Чайник был старым и дешевым, а чашки и того хуже, одну из них даже украшала трещина. Хижину и все, что в ней имелось, им выделили ящеры. Бобби старался не думать о том, что случилось с ее прежними обитателями.
Он пил чай и мечтал о большой кружке кофе с сахаром и сливками, за которую мог бы многое отдать. Чай - тоже хорошо, время от времени. Но каждый день... Ладно, забудь о кофе. Он рассмеялся.
- Почему смешно? - спросила Лю Хань.
- Там наверху... - так они называли космический корабль. - ...ты ела мою еду. - Большинство консервов, которыми их кормили ящеры, прибыли из Америки или Европы. Фьоре поморщился, чтобы напомнить Лю Хань, как ей не нравилось то, что им давали. - Теперь я ем твою еду. - Он снова состроил гримасу отвращения, но на сей раз показал на себя.
Неожиданно появилась мышь, пробежала по комнате и устроилась погреться возле очага. Лю Хань, в отличие от большинства американок, молча показала Бобби на незваную гостью.
Фьоре взял медную курильницу и метко швырнул ее в мышь. Снаряд угодил зверьку в бок, и тот лежал на полу, мелко подергиваясь. Лю Хань взяла мышь за хвост и вынесла на улицу.
- Ты... - Она сделала вид, будто бросает что-то. - Хорошо.
- Да, - согласился он, а потом на трех языках и при помощи жестов рассказал о том, как попал камнем в вора, укравшего цыплят. - Рука еще работает. - Он попытался объяснить Лю Хань, что такое бейсбол, но она ничего не поняла.
Она снова повторила свой жест и проговорила:
- Хорошо.
Бобби кивнул. Он не в первый раз поймал мышь. В лагере было полно паразитов. После стерильного космического корабля он никак не мог привыкнуть к царившей здесь грязи. Вот еще одна причина, по которой Бобби не хотел знать, что ест. Дома, в США, он никогда особенно не задумывался о том, чем занимаются службы санитарного контроля, но сейчас, убедившись воочию, что бывают, когда ее нет, смотрел на многие вещи иначе.
- Нужно деньги делать, рука такая хороший, - сказала Лю Хань. - Не здесь быть.
- Вот уж точно, - проговорил Фьоре, отвечая на последнюю часть ее заявления. Большинство китайцев бросали, как женщины, без хорошего замаха и не прицеливаясь. Рядом с ними он выглядел, точно Боб Феллер. Но тут Бобби обратил внимание на одно слово, сказанное Лю Хань. - Деньги?
В лагере Бобби практически ни в чем не нуждался. Они с Лю Хань по-прежнему оставались подопытными кроликами ящеров и потому не платили за хижину, а на рынке с ними предпочитали не торговаться. Но деньги никогда не бывают лишними. Он немного зарабатывал, выполняя разного рода тяжелую физическую работу - копал канавы, носил дрова - от которой сбежал дома, когда начал играть в бейсбол. Кроме того, ему часто везло в азартные игры. И тем не менее...
Среди людей, уставших от однообразия жизни, огромной популярностью пользовались клоуны, жонглеры, фокусники и паренек с дрессированной обезьянкой, которая казалась умнее некоторых знакомых Бобби. Его умения бейсболиста - все, чему он научился в профессиональных командах - здесь были в диковинку. Бобби никогда не приходило в голову, что бейсбол можно превратить в театральное действие.
Он наклонился, чтобы поцеловать Лю Хань. Ей нравилось, когда он это делал - не столько сам поцелуй, сколько свидетельство того, что он по-прежнему хорошо к ней относится.
- Ты гениальна, крошка, - сказал он.
Затем ему пришлось потратить некоторое время на то, чтобы объяснить ей, что значит слово "гениальный", но оно того стоило.
* * *
Уссмак без особого энтузиазма покидал уютные теплые бараки в Безансоне. От холода у него тут же защекотало в носу, и он поспешил к своему танку, в котором имелся обогреватель.
- Мы прикончим всех Больших Уродов, трепещите, дойче тосевиты, и не попадайтесь нам на глаза! А потом вернемся сюда и как следует отдохнем. Много времени у нас это не займет, - заявил Хессеф.
Командир танка с грохотом захлопнул крышку люка.
"В нем говорит имбирь", - подумал Уссмак.
Хессеф и Твенкель приняли небольшую дозу прежде чем отправиться выполнять новое задание: здесь во Франции имбирь стоил дешево и достать его не составляло никакого труда. Они оба долго потешались над Уссмаком, когда тот отказался к ним присоединиться. Он тоже употреблял имбирь, чтобы скрасить долгие часы ожидания, но считал, что перед сражением этого делать не следует.
Большие Уроды, конечно, самые настоящие дикари, но воевать они умеют. Уссмак множество раз видел, как гибнут танки Расы, а вместе с ними и отважные самцы - он уже потерял нескольких своих товарищей. А дойче тосевиты считались более опасными, чем русские, так что ему совсем не хотелось вступать с ними в бой, находясь под воздействием дурманящего мозг зелья.
- И чего ты волнуешься, - фыркнул Твенкель. - Танк отлично умеет сражаться сам по себе.
- Делайте что хотите, - ответил Уссмак. - Обещаю, что приму хорошую дозу, когда мы вернемся.
Ему не хватало уверенности и подъема, который давал имбирь, но он не считал, что наркотик делает его умнее - ему так только _казалось_. Совсем не одно и то же! Многие в отличие от Уссмака так и не сумели этого понять.
По приказу Хессефа он завел мотор. Влившись в длинную колонну, их машина с грохотом выехала из крепости и покатила по узким улицам Безансона. Большие Уроды в своих идиотских одеяниях стояли на обочинах и пялились им вслед, многие выкрикивали что-то совсем недружелюбное. Уссмак не знал ни одного слова по-французски, но тон не вызывал сомнений в том, что им тут не рады.
Самцы Расы с помощью тосевитов в касках остановили движение на дорогах, чтобы пропустить колонну. В основном оно представляло собой пеших Больших Уродов или двухколесные штуковины; тосевиты сидели на них и смешно дергали ногами. Другие восседали на телегах, которые тянули за собой животные - прямо картинка из видеоучебника по археологии.
Одно из животных наделало кучу прямо посреди дороги, однако ни один из Больших Уродов и не подумал убрать грязь. Более того, никто, казалось, даже не обратил на происшествие внимания.
- Какие мерзкие существа! - сказал Хессеф, включив интерком. - Они заслуживают того, чтобы мы подчинили их себе, верно? Мы так и поступим! - В его голосе звучала неестественная уверенность.
Если не считать танков, в Безансоне имелось всего два автомобиля. У обоих в задней части находились огромные металлические цилиндры.
- Какая необычная штуковина, - проговорил Уссмак. - Мотор, наверное?
- Нет, - ответил Твенкель. - Эта необычная штуковина предназначена для сжигания побочных продуктов бензина - так же, как в танках тосевитов. Но сейчас Большие Уроды не могут получать необходимые им побочные продукты. Приспособление, которое ты видишь, извлекает горючий газ из дерева. Отвратительное устройство, как и все, что делают Большие Уроды, но оно как-то работает.
- Понятно.
Находясь в крепости, расположенной рядом с Безансоном, Уссмак успел привыкнуть к чужим запахам. Теперь же, увидев, откуда они берутся, он начал опасаться за свои легкие.
В приказе сообщалось, что танки должны проследовать на северо-восток от Безансона. Однако проезжая через город, они повернули на северо-запад. Уссмак сомневался в том, что это правильно, но решил промолчать. Он старался всегда следовать за самцом, идущим впереди - лучший способ избежать неприятностей и проблем.
Самец, идущий впереди - и все самцы в колонне, включая водителя переднего танка, которому приходилось самостоятельно принимать решения - казалось, знали, что делают. Тяжелые машины уверенно проехали по мосту (к огромному облегчению Уссмака, сомневавшегося в том, что он выдержит их вес), миновали земляные заграждения очередного форта и выбрались на дорогу, уходящую в нужном направлении.
Уссмак открыл люк и, высунув голову наружу, огляделся по сторонам. Отлично все видно, а холодный ветер в лицо не такая уж невозможная плата за превосходный обзор.
"Вряд ли здесь опасно", - подумал он.
С тех пор, как они прибыли в Безансон, не произошло ничего необычного, и Уссмак уверовал в то, что здесь они находятся в полной безопасности.
Где-то впереди раздался знакомый грохот. Уссмак слышал такой в СССР: кто-то нарвался на мину. Танки начали съезжать на обочину, чтобы обогнуть поврежденную машину.
- Вы только посмотрите! - проговорил с командирского кресла Хессеф. - Гусеницу сорвало начисто!
Земля по обе стороны дороги оказалась мягкой и рыхлой.
"Не удивительно", - подумал Уссмак, - "ведь шоссе идет параллельно реке, которая протекает через Безансон".
Только когда один танк, а за ним и другой завязли в грязи, он забеспокоился.
Из леса к северу от дороги донесся еще один звук, который Уссмак так хорошо узнал в СССР: резкий, громкий треск пулеметных очередей. Он быстро захлопнул люк.
- Нас обстреливают! - крикнул он. - Из пулемета! По броне танка застучали пули.
- Клянусь Императором, я вижу вспышки, - восторженно завопил Хессеф. - Вон там, Твенкель, смотри! Поверни башню... так, правильно. Ну-ка, сначала угости его из пулемета, а потом пальни фугасной бомбочкой. Мы покажем Большим Уродам, как с нами связываться!
Уссмак удивленно зашипел. Невнятные приказы и диковинное поведение Хессефа не имели ничего общего с тем, чему учили экипажи танков во время бесконечных тренировок и учебных боев Дома. Уссмак сообразил, что командира их танка подчинил себе имбирь. Если бы кто-нибудь вел контрольную запись действий Хессефа, он лопнул бы от негодования.
Однако, несмотря на весьма нетрадиционную формулировку приказов, они оказались очень точными и привели к желаемому результату. Башня медленно, с шипением, повернулась, застрочил пулемет. Изнутри выстрелы казались совсем тихими.
- Будете еще с нами связываться, будете? - вопил Твенкель. - Я вам покажу, кому принадлежит весь мир! Расе - вот кому!
Твенкель выпустил длинную очередь. Со своего места Уссмак не видел Больших Уродов с пулеметом и не знал, насколько эффективно стреляет его товарищ. Но тут пули снова начали отскакивать от брони, точно камешки от металлической крыши: стрелки Больших Уродов по-прежнему продолжают вести огонь.
- Ну-ка, врежь им как следует, - крикнул Хессеф. И снова толстая броня смягчила грохот выстрела, хотя танк содрогнулся от отдачи.
- Вот так, им конец, - с удовлетворением заявил Твенкель. - Мы не пожалели снарядов на пулемет Больших Уродов, в следующий раз они подумают прежде чем беспокоить тех, до кого им как до звезд.
Словно в подтверждение его слов, пулемет Больших Уродов замолчал.
Уссмак выглянул в смотровую щель и увидел, что некоторые танки снова продолжили путь вперед. А через минуту Хессеф приказал:
- Вперед!
- Будет исполнено, недосягаемый господин.
Уссмак отпустил тормоз, включил первую передачу, и танк покатил по дороге. Он проехал совсем рядом с машиной, потерявшей гусеницу, прижимаясь к асфальтированной дороге и стараясь не завязнуть в мягкой грязи. Миновав изувеченный танк, он прибавил скорость, чтобы компенсировать хотя бы часть времени, которое они потеряли, стреляя в Больших Уродов.
- Совсем не плохо, - заявил Хессеф. - Командир колонны сообщает, что у нас две небольшие царапины. Зато мы уничтожили наглых тосевитов.
"И снова за него говорит имбирь", - подумал Уссмак.
Бронемашины Расы не должны нести потери от какого-то тосевитского пулемета. Кроме того, Хессеф, похоже, забыл о танке, оставшемся на дороге, и о времени, которое они потеряли, начав перестрелку с неприятелем. Затуманенному имбирем сознанию такие вещи кажутся несущественными мелочами. Если бы Уссмак тоже принял дозу тосевитского зелья перед тем, как сесть в танк, он бы считал, что все идет просто отлично. Но ясное сознание упорно твердило ему, что их дела идут далеко не так хорошо, как кажется его товарищам.
"Интересно, как меняются мои умственные способности после приема хорошей дозы наркотика?" - подумал он.
Неожиданно по обшивке танка снова застучали пули - на сей раз Большие Уроды поливали огнем башню и заднюю часть машины. Значит, им все-таки удалось пережить массированный обстрел.
- Стой! - выкрикнул Хессеф. Уссмак послушно нажал на тормоза. - Так, пять очередей! Фугасными снарядами! - приказал командир. - Ты меня слышишь, Твенкель? Я хочу превратить этих маньяков в кровавое месиво.
- Я тоже, - ответил стрелок.
Они с командиром прекрасно понимали друг друга - как того и требовали инструкции, касающиеся экипажей танка. Только вот их тактика представлялась Уссмаку абсолютно безумной.
Громыхнуло главное орудие танка, потом еще раз, и еще. Впрочем, приказ остановиться отдал своему экипажу не только Хессеф. Уссмак видел, как еще несколько танков принялось обстреливать тосевитов, которые имели наглость доставить им некоторые неудобства. Наверное, их командиры тоже приняли дозу имбиря, прежде чем сесть в свои машины.
Когда все было закончено, Хессеф проговорил с явным удовлетворением в голосе:
- Вперед!
Уссмак снова подчинился. Довольно скоро колонна подъехала к огромной яме, красовавшейся прямо посреди дороги.
- Большим Уродам не остановить нас такими примитивными средствами, - заявил Хессеф.
Бронемашины одна за другой начали съезжать с дороги. Танк, за которым двигался Уссмак, напоролся на мину и потерял гусеницу. Как только он остановился, прячущиеся неподалеку тосевиты открыли огонь из пулемета. Колонна снова начала отстреливаться.
В конце концов, они прибыли к месту назначения намного позже запланированного времени.
* * *
Гейнрих Егер бродил по улицам Гехингена. Вдалеке на склоне горы виднелась крепость Гогенцоллерна. Ее башни, окутанные туманом, напомнили ему средневековые легенды о милых красавицах с золотыми локонами и злобных драконах, которые на них охотятся, следуя своим собственным драконьим законам чести.
Впрочем, сейчас неприятности людям доставляли ящеры, а вовсе не драконы. Егер хотел бы снова оказаться на фронте, где он приносил очевидную пользу в борьбе с мерзкими тварями. Но он застрял здесь, оказавшись в одной команде с самыми способными учеными Рейха.
Егер ничего против них не имел - как раз наоборот. Он верил в то, что они сумеют спасти Германию - и все человечество. Но ученые считали, что нуждаются в его помощи... и жестоко ошибались.
Гейнрих множество раз видел, как точно такую же ошибку совершали солдаты на фронте. Если по приказу интенданта прибывала новая модель полевого телефона, считалось, будто тот, кто его доставил, является специалистом и знает, как им следует пользоваться. Даже если он всего лишь тягловая сила.
Вот так и сейчас. Он принимал участие в операции, целью которой было отобрать у ящеров хотя бы часть их запаса взрывного металла, затем сопровождал ценный груз через территорию Украины и Польши. И все решили, будто Егер знает, что представляет собой диковинное вещество. Как и множество других предположений, это оказалось неверным.
Егер увидел, что навстречу ему идет Вернер Гейзенберг. Несмотря на то, что он с удовольствием жевал кусок черного хлеба, принять Вернера за кого-нибудь, кроме ученого, было невозможно: высокий, чрезвычайно серьезный, пышные волосы зачесаны назад, лохматые брови, а на лице такое выражение, точно он находится где-то за сотни километров отсюда.
- Герр профессор, - окликнул его Егер и прикоснулся рукой к своей фуражке: правила хорошего тона соблюдать необходимо.
- А, здравствуйте, полковник Егер, я вас не заметил, - извинился Гейзенберг. Как правило, он совсем не походил на рассеянного профессора, витающего в облаках, и потому, естественно, смутился. До сих пор он производил на Егера впечатление человека острого ума, даже гениального. Гейзенберг продолжал: - Знаете, я рад, что мы с вами встретились. Мне хочется еще раз поблагодарить вас за вещество, которое вы нам доставили.
- Служить Рейху мой долг, и я делаю это с удовольствием, - вежливо ответил Егер.
Вряд ли Гейзенберг знает, что такое настоящее сражение. Ученый благодарил Егера за то, что тот добыл взрывчатый металл, но не имел ни малейшего представления о том, сколько пролито крови ради того, чтобы он получил ценное вещество для своих экспериментов. Это стало ясно, когда он сказал:
- Жаль, что вам удалось добыть так мало. Теоретические расчеты указывают на то, что имеющегося у нас количества едва хватит, чтобы сделать урановую бомбу. Еще три или четыре килограмма заметно изменили бы ситуацию.
И тут Егер не на шутку разозлился, куда только подевалась скука, от которой он еще минуту назад не знал как избавиться?
- Доктор Дибнер благодарен за то количество, что вы получили. Кроме того, ему хватило здравого смысла вспомнить, господин профессор, - Егер произнес последние слова с презрением, - сколько жизней мы потеряли, чтобы его получить.
Он надеялся заставить Гейзенберга устыдиться своих жалоб, однако, оказалось, что он всего лишь задел его тщеславие.
- Дибнер? Ха! Да у него даже степени настоящей нет. Если вас интересует мое мнение - он всего лишь ремесленник, а до физика ему далеко.
- Зато, в отличие от вас, он знает, что несет с собой война. Да и по всем показателям его группа добилась гораздо более значительных результатов, чем ваша. Они уже практически завершили создание прибора, при помощи которого мы сможем получать свой собственный взрывчатый металл после того, как израсходуем тот, что забрали у ящеров.
- Его работа абсолютно не обоснована с точки зрения теории, - заявил Гейзенберг так, словно обвинял Дибнера в подлоге.
- А мне на теорию наплевать, меня интересует результат, - по-солдатски отреагировал Егер. - Теория без результата никому не нужна.
- Без теории не может быт никаких результатов, - возразил Гейзенберг.
Они обменялись сердитыми взглядами, и Егер пожалел, что поздоровался с физиком. Судя по выражению лица Гейзенберга, его посетили точно такие же мысли.
- Металл для вас реальнее людей, которые отдали свои жизни, чтобы его достать, - выкрикнул Егер.
Ему хотелось стащить Гейзенберга с облака, на котором тот так удобно устроился, и заставить взглянуть, хотя бы издалека, на мир, существующий вне уравнений. А еще у него ужасно чесались руки - взять бы, да и врезать напыщенному наглецу по морде!
- Я просто с вайи вежливо поздоровался, полковник Егер, - ледяным тоном заявил Гейзенберг. - То, что вы стали на меня нападать, да еще с таким яростным ожесточением, говорит о вашей неуравновешенности. Даю вам слово, полковник, я больше не стану вас беспокоить.
Физик быстро развернулся и зашагал прочь. Кипя от негодования, Егер двинулся в противоположном направлении.
- Ну-ну, полковник, что такое? - удивленно спросил кто-то, когда Егер, вздрогнув от неожиданности, выхватил из кобуры пистолет.
- Доктор Дибнер! - проговорил Егер, убирая оружие. - Вы меня напугали.
- Постараюсь в дальнейшем соблюдать осторожность, - пообещал Курт Дибнер. - Не хочу подвергать свое здоровье опасности.
В то время как Гейзенберг во всем походил на книжного профессора, Дибнера можно было легко принять за самого обычного фермера, лет тридцати. Широкое лицо с пухлыми щеками, редеющие, смазанные жиром и зачесанные назад волосы, мешковатый костюм, словно предназначенный для прогулок по полям, и только толстые очки, говорящие о близорукости, указывали на его принадлежность к миру науки.
- Я немного... поспорил с вашим коллегой, - сказал Егер.
- Да, я заметил. - В глазах за толстыми стеклами появилась искорка веселья. - Я еще ни разу не видел доктора Гейзенберга в такой ярости; он гордится своим олимпийским спокойствием. Я завернул за угол как раз, когда вы заканчивали ваш... спор, так, кажется, вы сказали? Мне ужасно интересно, что явилось его причиной.
Полковник несколько мгновений колебался, поскольку именно его комплимент, высказанный в адрес Дибнера, так возмутил Гейзенберга, но потом все-таки проговорил:
- Мне не понравилось, что профессор Гейзенберг не до конца понимает, с какими трудностями нам пришлось столкнуться, когда мы добывали взрывчатый металл, чтобы ваши физики могли впоследствии его изучать.
- А, понятно. - Дибнер быстро огляделся по сторонам. В отличие от Егера и Гейзенберга, его беспокоило, кто услышит их разговор. Толстые стекла очков в темной оправе делали его похожим на любопытную сову. - Иногда, полковник Егер, - сказал он, когда удостоверился, что поблизости никого нет, - тот, кто находится в башне из слоновой кости, не в состоянии увидеть людей, копошащихся внизу, в грязи.
- Может быть, и так. - Егер внимательно посмотрел на Дибнера и продолжал: - Однако... прошу меня простить, герр профессор, но мне, полковнику, танкисту, ничего не понимающему в проблемах ядерной физики, кажется, что вы тоже живете в башне из слоновой кости.
- Вне всякого сомнения. Конечно, живу - Дибнер рассмеялся, и его пухлые щеки забавно заколыхались. - Только не на самом верхнем этаже. До войны, прежде чем уран и все, что с ним связано, стало играть такую важную роль, профессор Гейзенберг занимался, главным образом, вопросами математического анализа материи и ее поведения. Вы, наверное, слышали о "принципе неопределенности", который носит его имя?
- К сожалению, нет, - ответил Егер.
- Ну и ладно. - Дибнер пожал плечами. - Заставьте меня командовать танком, и через несколько минут мне конец. Мы все специалисты в своей, конкретной области. Я тоже занимаюсь физикой, но меня интересует экспериментальная сторона - я хочу знать, что нам дают возможности материи. А потом теоретики, среди которых доктор Гейзенберг самый лучший, используют полученные нами данные, чтобы развивать свои сложные идеи.
- Спасибо. Вы помогли мне понять, как обстоят дела на самом деле.
Егер говорил совершенно серьезно - теперь он знал, почему Гейзенберг назвал Дибнера ремесленником. Разница между ними примерно такая же, как между самим Егером и полковником генерального штаба. Егер не обладал стратегическим видением, которое сделало бы его человеком с лампасами - широкими красными полосами на форменных брюках, отличавших представителей генерального штаба. С другой стороны, офицер штаба вряд ли владел необходимыми знаниями и навыками для того, чтобы командовать танковым подразделением.
- Пожалуйста, попытайтесь смириться с нашими слабостями, полковник. Перед нами стоят невозможно трудные задачи, которые не становятся легче от того, что мы находимся под невероятным давлением времени и стратегии, - сказал Дибнер.
- Я понимаю, - ответил Егер. - Мне бы хотелось вернуться в свое подразделение, чтобы я мог употребить знания, полученные в сражениях с ящерами, на пользу Рейху и, тем самым, помочь вам быстрее закончить вашу работу. Я здесь не на месте.
- Если благодаря вам работа над созданием урановой бомбы продвинется вперед, вы окажете Рейху гораздо более неоценимую помощь, чем на поле боя. Поверьте, я говорю истинную правду. - Дибнер произнес свою речь так серьезно, что мгновенно напомнил Егеру фермера, расхваливающего урожай свеклы.
- Если.
Егер по-прежнему не верил в то, что может принести пользу здесь, в Гехингене: проку от него столько же, сколько от весел, когда едешь на велосипеде. Впрочем, ему в голову пришла идея, и он улыбнулся. Дибнер улыбнулся ему в ответ.
"Кажется, он приличный человек", - подумал Егер, которому даже стало немного неудобно от того, что он решил поступить наперекор совету физика.
Вернувшись к себе, он написал прошение о переводе на фронт. На вопрос о причинах, заставляющих его об этом просить, Егер ответил: "Я не приношу физикам никакой пользы. Если вам требуется подтверждение, пожалуйста, обратитесь к профессору Гейзенбергу".
Он отправил прошение с посыльным и стал ждать ответа, который прибыл достаточно быстро. Его прошение было удовлетворено даже скорее, чем он ожидал. Профессор Дибнер и еще несколько физиков выразили сожаление по поводу того, что он их покидает. Профессор Гейзенберг промолчал. Вне всякого сомнения, он сказал свое веское слово, когда ему позвонили, или телеграфировали с соответствующим вопросом.
Наверное, он думал, что отомстил Егеру. Сам Егер считал, что знаменитый профессор оказал ему неоценимую услугу.
* * *
"Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня".
Глядя на Лодзь, Мойше Русси постоянно вспоминал Двадцать третий псалом и долину смертной тени. Впрочем, Лодзь вошел в нее, да так там и остался. Тень смерти по-прежнему витала над городом.
Перед приходом ящеров тысячи евреев погибли в варшавском гетто от голода и болезней. Голод и болезни прошли и по улицам Лодзи. Нацисты помогали им изо всех сил. Именно отсюда они начали отправлять евреев на фабрики смерти. Наверное, воспоминания о бесконечных поездах, уходящих в концентрационные лагеря, и создавали ощущение, будто город погрузился в пучины кошмара, из которых нет пути назад.
Направляясь на рынок Балут, чтобы купить немного картошки для своей семьи, Русси шагал на юго-восток по улице Згиерской. Навстречу ему попался полицейский еврей из Службы охраны порядка. На красно-белой нарукавной повязке красовалась черная шестиконечная звезда с белым кругом посередине - низший офицерский чин. На поясе дубинка, на плече винтовка. С таким шутки плохи!
Но когда Русси прикоснулся к полям шляпы, приветствуя его, полицейский кивнул ему и пошел дальше. Осмелев немного, Мойше повернулся и крикнул ему вслед:
- Как там сегодня с картошкой? Полицейский остановился.
- Не так чтобы очень хорошо, но бывало и хуже, - ответил он, а потом, сплюнув на обочину, продолжал: - Например, в прошлом году.
- Да, такова печальная правда, - согласился с ним Мойше.
И представитель охраны порядка отправился дальше по своим делам.
На рыночной площади Русси заметил еще нескольких полицейских - в их задачу входило следить за порядком и предотвращать воровство. И, конечно же, поживиться чем-нибудь у торговцев. Как и офицер, которого встретил Мойше, они по-прежнему носили знаки отличия, введенные нацистами.
Возможно, еще и по этой причине ему казалось, что город наполнен привидениями. В Варшаве Judenrat - совет, который поддерживал порядок в гетто от имени нацистов, перестал существовать еще до того, как ящеры изгнали немцев. Полицейское управление пало вместе с советом. Сейчас порядок в Варшаве поддерживали борцы еврейского сопротивления, а не всеми презираемая и внушающая лютую ненависть полиция. Как и в большинстве польских городов.
Но не в Лодзи. Здесь стены домов, окружавших рыночную площадь, украшали плакаты, изображавшие лысеющего, седого Мордехая Хайяма Рамковского, который стал старейшиной евреев Лодзи при нацистах - и, естественно, послушной марионеткой в их руках. Как ни странно, Рамковский остался старейшиной и при ящерах.
Русси плохо понимал, как ему это удалось. Наверное, в самую последнюю минуту умудрился пересесть из одного поезда в другой. В Варшаве ходили слухи о том, что он сотрудничал с нацистами. Попав в Лодзь, Русси таких вопросов старался не задавать. Ему совсем не хотелось привлекать к себе и к своей семье внимание Рамковского. Он не сомневался, что старейшина без малейших колебаний сдаст его Золраагу и местному правительству ящеров.
Он встал в очередь, которая двигалась достаточно быстро, за этим следили представители Службы охраны порядка. Они держались злобно и одновременно суетливо - наверное, научились у немцев. Кое-кто из них все еще носил немецкие армейские сапоги - в сочетании с еврейскими звездами на рукавах они производили жуткое впечатление.
Когда Русси подошел к прилавку, все посторонние мысли отошли на второй план - сейчас еда была самым главным. Он протянул продавцу мешок и сказал:
- Десять килограммов картошки, пожалуйста.
Парень у прилавка взял мешок, наполнил картошкой и поставил на весы. Ровно десять - вот что значит практика! Однако прежде чем отдать Мойше его покупку, он спросил:
- Чем будете расплачиваться? Купоны ящеров, марки, злотые, рамковы?
- Рамковы.
Русси вытащил из кармана пачку купюр. Паренек, что привез их из Варшавы в Лодзь, снабдил его таким количеством денег, что, казалось, их хватит, чтобы набить матрас. Мойше считал себя богачом, пока не обнаружил, что местная валюта практически ничего не стоит.
Продавец картофеля поморщился.
- Если так, с вас четыреста пятьдесят.
В польских злотых - второй с конца по шкале значимости валюте - картошка стоила бы в три раза меньше.
Русси начал отсчитывать темно-синие двадцатки и сине-зеленые десятки, в верхнем левом углу которых красовалась Звезда Давида, а по всему полю шли водяные знаки с изображением маген-доида. На каждой банкноте имелась подпись Рамковского, отчего и пошло их насмешливое прозвище.
После того, как Мойше протянул продавцу деньги, тот принялся их снова пересчитывать. И хотя все сошлось, вид у него был явно недовольный.
- В следующий раз приходите с настоящими деньгами, - посоветовал он. - Не думаю, что мы еще долго будем брать рамковы.
- Но... - Русси показал на огромные портреты еврейского старейшины.
- Он может делать все, что пожелает, - ответил продавец. - Но рамковы годятся только для того, чтобы задницу подтирать, что бы он там ни говорил.
Парень выразительно пожал плечами, и Русси отправился домой. Они поселились на углу Згиерской и Лекарской, всего в нескольких кварталах от колючей проволоки, отгораживающей гетто Лодзи... или Лидсманштадта - так нацисты называли город, когда присоединили Польшу к владениям Рейха.
Большая часть проволоки оставалась на месте, хотя кое-где в ней зияли огромные дыры. В Варшаве бомбы ящеров разрушили стену, которую построили немцы. Она очень походила на военное укрепление - в отличие от простой колючей проволоки. Впрочем, здесь все совсем не так просто. Рамковский может хозяйничать и устанавливать свои порядки в гетто - так заявил продавец картошки. Он явно хотел продемонстрировать презрение, но, сам того не желая, сказал чистую правду. У Мойше сложилось впечатление, что Рамковскому нравится обладать властью - пусть и на совсем крошечной территории.
Ладно, по крайней мере, есть картошка, которой вполне достаточно, чтобы нормально существовать. В лодзинском гетто евреи голодали так же жестоко, как и в варшавском, может быть, даже сильнее. Они по-прежнему поражали своей худобой и болезненным видом, в особенности по сравнению с поляками и немцами, составлявшими остальное население города. И, тем не менее, они больше не страдали от недоедания. По сравнению с тем, что было год назад, их жизнь заметно изменилась. Казалось, произошло чудо.
Русси услышал, как у него за спиной застучала колесами по мостовой телега, и отошел в сторону, чтобы ее пропустить. Телега была нагружена диковинными предметами, сплетенными из соломы.
- Что это такое? - спросил Русси у возницы.
- Вы, наверное, недавно у нас в городе, - мужчина натянул вожжи и притормозил, чтобы перекинуться с прохожим несколькими словами. - Вот везу ботиночки, чтобы ящеры не морозили свои цыплячьи лапки каждый раз, когда им приходится выходить на снег.
- Цыплячьи лапки - здорово! - обрадовался Русси. Возница ухмыльнулся.
- Как только я вижу сразу нескольких ящеров, мне на ум приходит витрина мясной лавки. Так и хочется пройтись по улице с криком: "Суп! Покупайте все, что нужно, на суп! Заходите, не пожалеете!" - Неожиданно он сказал уже серьезнее. - Мы делали соломенную обувь для нацистов перед тем, как прилетели ящеры. Пришлось только изменить форму и размер.
- Намного лучше работать на себя, а не на какого-нибудь господина, - печально проговорил Мойше; его руки еще не забыли, как ему пришлось шить форменные брюки.
- Да, конечно, лучше. Разве может человек не дышать? Нет! - Возница закашлялся. "Туберкулез", - поставил диагноз Русси, который помнил все, чему его учили на медицинском факультете. А его собеседник тем временем продолжал: - Наверное, так и будет, когда явится Мессия. А сегодня, незнакомец, я учусь радоваться малому. Моя жена больше не вышивает маленьких орлов для типов из Люфтваффе, холера их забери, и я уже счастлив.
- Да, конечно, это замечательно, - согласился с ним Мойше. - Но недостаточно.
- Если бы Бог решил посоветоваться со мной, когда занялся сотворением мира, я уверен, что сумел бы лучше позаботиться о Его народе. К сожалению, складывается впечатление, что Он был занят чем-то другим.
Снова закашлявшись, возница дернул за поводья, и телега покатила дальше по улице. Теперь, по крайней мере, он имел право покидать гетто.
Дом, в котором жил Русси, украшали очередные плакаты с изображением Рамковского. Под его морщинистым лицом стояло всего одно слово - РАБОТАЙТЕ - на идише, польском и немецком языках. Старейшина надеялся, что трудолюбивые евреи Лодзи станут настолько незаменимы, что немцы перестанут отправлять их в лагеря смерти. У него ничего не получилось: нацисты вывозили евреев из Лодзи до того самого дня, пока их не прогнали ящеры.
"Интересно, знал ли об этом Рамковский?" - подумал Русси.
Кроме того, он не понимал, зачем Рамковский так активно виляет хвостом перед ящерами, если знает, что сотрудничество с нацистами не принесло его народу ничего, кроме несчастий. Может быть, он не хотел терять призрачную власть, которой обладал, будучи старейшиной. Или просто не мог вести себя иначе с могущества-ми господами. Ради него самого, Русси надеялся, что верно второе.
Годы недоедания и недели, проведенные взаперти, взяли свое - Мойше с трудом поднялся на четвертый этаж и, тяжело дыша, поставил мешок с картошкой возле своей двери. Подергал за ручку. Закрыто. Он постучал. Его впустила Ривка, а в следующее мгновение на него налетел маленький смерч в тряпочной кепке и обхватил за колени.
- Папа, папа! - вопил Ревен. - Ты вернулся!
С тех самых пор, как они покинули свой бункер - где все время проводили вместе, спали и бодрствовали - Ревен нервничал, когда Мойше уходил из дома по делам. Впрочем, похоже, он начал постепенно привыкать к новой жизни.
- Ты мне что-нибудь принес? - спросил он.
- Извини, сынок, сегодня ничего не принес. Я ходил за едой, - ответил Мойше.
Ревен огорченно заворчал, и его отец натянул ему кепку на самые глаза. Он решил, что шутка должна компенсировать отсутствие игрушек.
На рыночной площади продавалось много игрушек. Какие из них принадлежали детям, погибшим в гетто, или тем, что не вернулись из лагерей смерти? Когда радостное событие, вроде покупки игрушки для ребенка, омрачается печальными мыслями о том, почему она появилась на рынке, начинаешь нутром чувствовать, _что_ сделали нацисты с евреями Польши.
Ривка взяла мешок с картошкой.
- Сколько ты заплатил? - спросила она.
- Четыреста пятьдесят рамковых, - ответил Мойше.
- За десять килограммов? - сердито заявила она. - На прошлой неделе я отдала всего триста двадцать. Ты что, не торговался? - Когда Мойше покачал головой, она подняла глаза к небесам. - Мужчины! Больше ты за покупками не пойдешь!
- Рамковы с каждым днем обесцениваются, - попытался оправдаться Мойше. - На самом деле, они уже почти ничего не стоят.
- Обращаясь к Ревену так, словно она хотела преподать ему полезный урок, Ривка сказала:
- На прошлой неделе торговец заявил, что я ему должна четыреста тридцать рамковых. Я рассмеялась ему в лицо. Тебе следовало сделать то же самое.
- Наверное, - согласился с женой Мойше. - Мне казалось, это не имеет значения, у нас ведь так много денег.
- На всю жизнь не хватит, - возмутилась Ривка. - Если так пойдет и дальше, придется работать на фабрике ящеров, чтобы не умереть с голода.
- Боже упаси! - вскричал Мойше, вспомнив телегу, заполненную соломенной обувью.
С него хватило работы на немцев. Делать обувь и одежду для инопланетян, которые собираются покорить весь мир, это уже слишком,, Хотя, кажется, тот человек на телеге думал иначе.
- Ладно, - проговорила, рассмеявшись, Ривка. - Я почти за бесценок купила лук у Якубовичей, что живут ниже этажом. Это компенсирует твою глупость.
- А откуда у них лук?
- Я не стала спрашивать. В наше время такие вопросы задавать не принято. Впрочем, у нее его столько, что она назвала вполне приемлемую цену.
- Отлично. А сыр у нас еще есть? - спросил Мойше.
- Да... на сегодня хватит, и на завтра останется немного.
- Здорово.
Мойше обрадовался. Сейчас на первом месте стояла еда. Этому научила его жизнь в гетто. Иногда он думал, что если ему суждено разбогатеть (очень сомнительное предположение) и если война когда-нибудь закончится (совсем уж маловероятно), он купит огромный дом, займет только половину, а остальное пространство заполнит мясом и маслом (будет хранить их в разных комнатах, разумеется), гастрономическими деликатесами и сластями. Может быть, откроет лавку. Даже во время войны люди, торгующие продуктами, никогда не голодают. По крайней мере, не так, как те, кому приходится их покупать.
Его знаний по диетологии хватало на то, чтобы понимать: сыр, картофель и лук - это как раз то, что поможет им выжить. Протеин, жир, витамины, минералы (жаль, конечно, что нет никакой зелени, но в Польше даже и до войны зелень в конце зимы была редкостью). Простая пища, но все-таки пища.
Ривка отнесла мешок с картошкой на кухню, Мойше отправился вслед за ней. В квартире практически не было мебели - лишь то, что осталось от людей, которые здесь жили и, наверное, погибли перед тем, как тут поселилась семейство Русси. Однако одна ценная вещь все-таки имелась - небольшая электрическая плитка. В отличие от Варшавы, электричество в Лодзи подавалось без перебоев.
Ривка принялась чистить и резать лук, и Мойше тут же отошел подальше от стола. Но ему это не помогло - из глаз обильно потекли слезы. Лук отправился в кастрюлю, а вслед за ним и полдюжины картофелин. Ривка не стала снимать с них кожуру.
- Кожура содержит питательные вещества, - взглянув на мужа, заявила она.
- Содержит, - согласился он с ней.
Картофель в кожуре отличается от чищенного. Когда ничего другого у тебя нет, приходится экономить и думать о том, чтобы ни крошки не пропадало зря.
- Ужин будет готов через некоторое время, - сказала Ривка.
Плитка работала еле-еле, вода грелась долго. Да и картошка еще должна свариться. Когда хочется есть, ожидание становится мучительным.
Неожиданно раздался такой оглушительный грохот, что зазвенели стекла в окнах. Ревен мгновенно расплакался. Ривка бросилась его успокаивать, и тут завыли сирены.
Мойше вышел вслед за женой из кухни. - Я боюсь, - сказал Ревен.
- Я тоже боюсь, - ответил его отец.
Он все время пытался заставить себя забыть, какими пугающими могут быть взрывы и бомбы, падающие прямо с неба. Неожиданно он вернулся в прошлое лето, когда ящеры изгнали немцев из Варшавы, а потом и в 1939 год, когда немцы подвергли яростной бомбардировке город, который не мог ничем им ответить.
- А я надеялась, что немцы нам уже больше ничего не сделают, - сказала Ривка.
- Я тоже. Наверное, на сей раз им просто повезло, - сказал Мойше, чтобы успокоить жену, да и себя тоже.
Каждому еврею в Польше хотелось верить в то, что они, наконец, освободились от фашистской угрозы.
Бум!
На этот раз громче и ближе. Дом содрогнулся. Из выбитого окна на пол посыпались стекла. Издалека донеслись громкие крики, которые вскоре заглушил вой сирен.
- Повезло, - с горечью проговорила Ривка.
Мойше пожал плечами. Если удача тут не при чем... Что же, лучше не думать о страшном.
* * *
- Дойче повезло, - заявил Кирел. - Они запустили свои ракеты, когда мы отключили противоракетную установку для профилактического ремонта. Боеголовки причинили нам несущественный урон.
Атвар сердито посмотрел на капитана корабля, хотя знал, что в его обязанности входит вести себя так, словно ничего особенного не произошло.
- Наша техника серьезно не пострадала. А как насчет престижа? - резко спросил адмирал. - Большие Уроды будут думать, что могут швырять в нас свои идиотские снаряды, когда им заблагорассудится?
- Благородный Адмирал, все совсем не так плохо, - проговорил Кирел.
- Не так плохо? - Атвар не желал успокаиваться. - Это еще почему?
- В течение следующих нескольких дней Большие Уроды выпустили еще три ракеты, и мы их все сбили, - доложил Кирел.
- Ну и что тут хорошего? - не унимался Атвар. - Насколько я понимаю, нам пришлось истратить три противоракетных снаряда?
- По правде говоря, четыре, - признался Кирел. - Один потерял управление, и нам пришлось его уничтожить.
- И сколько у нас осталось таких снарядов? - поинтересовался Атвар.
- Мне придется проверить по компьютеру, чтобы дать вам точный ответ, благородный адмирал. Атвар уже проверил.
- Ровно 357 штук, капитан. С их помощью мы можем сбить около трехсот вражеских ракет. После чего мы станем так же уязвимы, как и они.
- Не совсем, - запротестовал Кирел. - Их система наведения просто смехотворна. Они попадают в цель, имеющую военное значение, только по чистой случайности. Сами ракеты...
- Куски железа, - закончил за него Атвар. - Я знаю. - Он коснулся когтем кнопки на компьютерной клавиатуре, и тут же сбоку над проектором появилось голографическое изображение сбитой тосевитской ракеты. - Железо, - повторил Атвар. - Корпус из листового металла, изоляция из стекловаты, никакой достойной упоминания электроники.
- И даже намека на точность попадания в цель, - добавил Кирел.
- Да, я понимаю, - согласился с ним Атвар. - Но чтобы сбить такую штуку, нам пришлось использовать оружие, напичканное сложной электроникой, заменить которую здесь мы не в состоянии. Даже один снаряд за железку Больших Уродов - по-моему, это слишком!
- Мы не можем научить тосевитов делать интегрированные цепи, - сказал Кирел. - Они находятся на таком примитивном уровне технологического развития, что просто не в состоянии производить для нас сложные детали. Но даже и в противном случае, я бы не рискнул знакомить их с этим искусством - если только через год мы не захватим контроль над планетой в свои руки.
- Да, придется решать вопросы импорта на Тосев-3, - проговорил Атвар. - Я восхищен предусмотрительностью прежних Императоров. - Он опустил глаза к полу, и Кирел последовал его примеру. - Именно благодаря им мы взяли с собой противоракетные снаряды. Мы же не предполагали встретить здесь технологически продвинутых врагов.
- То же самое можно сказать о наземном и любом другом оружии, - согласился с ним Кирел. - Не имей мы его, и нашим проблемам не было бы конца.
- Да, конечно, - сказал Атвар. - Но я не понимаю одного: почему, несмотря на превосходство, мы не смогли разрушить промышленность Больших Уродов? У них примитивное оружие, но они продолжают его производить.
Ему снова представился новый тосевитский танк, мчащийся среди руин после того, как в сражении погибла последняя бронемашина Расы. А может быть, им вскоре предстоит познакомиться с новой ракетой, летящей в клубах дыма и пламени в расположение армии Расы. И никакой надежды ее сбить, прежде чем она успеет причинить им вред!
- Наша стратегия, направленная на уничтожение предприятий, выпускающих топливо, еще не принесла желаемого результата, - проговорил Кирел.
- К сожалению, - ответил Атвар. - Просто поразительно, как быстро и ловко Большие Уроды умеют исправлять повреждения. В то время как их машины и самолеты заправляются бензином, в тяжелой промышленности дело обстоит иначе, что значительно усложняет наши задачи.
- Мы начали производить на тосевитских заводах, расположенных на территориях, которые мы контролируем, значительное количество боеприпасов для огнестрельного оружия, - сообщил Кирел хорошую новость. - Уровень саботажа настолько незначителен, что о нем и говорить не стоит.
- Ну, вот, наконец, хоть что-то положительное. До сих пор тосевитские заводы доставляли нам одни неприятности, - сказал Атвар. - Боеприпасы, которые на них выпускаются, эффективны и могут причинить нам серьезный урон, но их качество и точность оставляют желать лучшего - мы не можем их использовать. Кроме того, Большие Уроды производят гораздо больше боеприпасов, чем мы. Следовательно, наши должны быть намного лучше.
- Совершенно верно, благородный адмирал, - согласился Кирел. - С этой целью мы недавно превратили военный завод, который нам удалось захватить, в производство боеприпасов нужного нам калибра. Тосевиты делают корпуса и пирозаряды. Наше участие заключается в том, что на конечном этапе мы снабжаем снаряды электронным устройством для наведения.
- Уже неплохо, - повторил Атвар. - А что будет, когда иссякнет запас электронных устройств... - Уродливый, окутанный клубами дыма танк тосевитов, выползающий из руин, снова появился перед мысленным взором Атвара.
- Ну, до этого еще далеко, - успокоил его Кирел. - Кроме того, у нас имеются заводы в Италии, Франции и на захваченных территориях СССР и США, где начато производство тормозных колодок и других деталей для машин.
- Отлично. Вы продвигаетесь вперед, - похвалил Кирела Атвар. - Насколько быстро, станет ясно в скором времени. К сожалению, Большие Уроды тоже не стоят на месте. Более того, их прогресс носит качественный характер, а нам приходится радоваться тому, что удается удерживаться на своих позициях. Меня по-прежнему беспокоит, как будет выглядеть Тосев-3, когда прилетит колонизационный флот.
- Вне всякого сомнения, к тому времени мы закончим покорение планеты, - вскричал Кирел.
- Вы уверены? - Чем больше Атвар заглядывал в будущее, тем меньше ему нравилось то, что он видел. - Как бы мы не старались, капитан, боюсь, мы не сможем помешать Большим Уродам изобрести ядерное оружие. Я опасаюсь за судьбу Тосева-3.
* * *
Вячеслав Молотов терпеть не мог летать. Вот одна из причин, по которой он люто возненавидел ящеров, если не считать, конечно, патриотизма и идеологии. Разумеется, на первом месте стояла идеология. Он презирал империализм и возмущался тем фактом, что ящеры намеревались сбросить все человечество - ив особенности Советский Союз - в яму древних экономических отношений, когда инопланетяне будут играть роль господ, а остальные станут рабами.
Но если на время забыть о законах марксистско-ленинской диалектики, Молотова переполняла жгучая ярость из-за того, что именно ящеры вынудили его отправиться в Лондон. Путешествие оказалось не таким ужасным, как предыдущее, когда ему пришлось лететь в открытой кабине биплана из Москвы в Берктесгаден, чтобы встретиться с Гитлером в его берлоге. Сейчас он проделал весь путь в закрытой кабине - но нервничал не меньше.
Конечно, бомбардировщик, на котором он перелетел через Северное море, гораздо удобнее маленького У-2. Но и уязвимее. Казалось, ящеры просто не замечают крошечный У-2, в отличие от машины, доставившей его в Лондон. Молотов знал, что если бы они свалились в серые холодные воды Северного моря, ему тут же пришел бы конец.
Но он все-таки благополучно прибыл к месту своего назначения и сейчас находился в самом сердце Британской империи. Для пяти держав, продолжавших оказывать сопротивление ящерам - и воевавших друг с другом до появления инопланетян - Лондон оставался единственным местом, где могли спокойно собираться их главы. Огромные территории Советского Союза, Соединенных Штатов, Германии и некоторых европейских стран находились в руках ящеров, в то время как Япония, остававшаяся свободной, была практически недосягаема для представителей Британии, Германии и СССР.
Уинстон Черчилль вошел в конференц-зал министерства иностранных дел, кивнул сначала Корделлу Халлу, американскому госсекретарю, затем Молотову, а потом Иоахиму фон Риббентропу и Шигенори Того. Поскольку до вторжения ящеров они были врагами, Черчилль ставил их на более низкую ступень, чем руководителей стран, объединившихся в борьбе против фашизма.
Однако вслух он обратился ко всем без исключения:
- Я приветствую вас, джентльмены, во имя свободы и по поручению Его величества короля Великобритании
Переводчик повторил Молотову слова Черчилля. Заседания Большой Пятерки проходили на трех языках: Америка и Британия говорили по-английски, Риббентроп, занимавший пост посла Германии при королевском дворе, тоже свободно им владел. Получалось, что Того и Молотов оказались в лингвистической изоляции. Впрочем, к такой расстановке сил Молотов привык - будучи министром иностранных дел единственной марксистко-ленинской страны в мире, где правит капитализм, он прошел хорошую школу.
Послы ответили на приветствие. Когда подошел черед Молотова, он сказал:
- Рабочие и крестьяне Советского Союза просили меня передать вам, что они солидарны с рабочими и крестьянами всего мира в борьбе с общим врагом.
Риббентроп одарил его злобным взглядом. Однако Молотов никак на него не отреагировал, он считал Риббентропа простым торговцем шампанским, которому удалось занять положение, не соответствующее его способностям и возможностям. Зато круглое розовое лицо Черчилля оставалось непроницаемым. Молотов неохотно признавал, что министр иностранных дел Великобритании заслуживает некоторого уважения. Конечно, он классовый враг, но это не мешает ему быть талантливым и очень решительным человеком. Если бы не Черчилль, Англия сдалась бы фашистам еще в 1940 году. Кроме того, он без колебаний выступил в поддержку Советского Союза, когда, годом позже, Германия вероломно нарушила границы первого в мире государства рабочих и крестьян. Встань он на сторону Гитлера в крестовом походе против большевизма, СССР ни за что не смог бы выстоять.
- В настоящий момент избавление от ящеров не является единственной нашей задачей, - заявил Шигенори Того.
- Что может быть важнее? - сердито поинтересовался Риббентроп.
Он, конечно, пучеглазый, напыщенный дурак, но для разнообразия Молотов с ним согласился.
- Нам следует подумать о будущем, - проговорил Того. - Вне всякого сомнения, у вас есть пленные ящеры. Вы не заметили, что они все самцы?
- А какого еще пола должны быть воины? - удивленно спросил Черчилль.
Молотов не разделял викторианских взглядов англичанина на данный вопрос: женщины пилоты и снайперы участвовали в сражениях с немцами и ящерами - и показали себя с самой лучшей стороны. Но даже Молотов считал, что это делается, скорее, от отчаяния.
- Что вы имеете в виду? - спросил он премьер-министра Японии.
- Во время допроса попавший к нам в плен пилот-ящер сообщил, что огромный флот, вторгшийся на Землю, является всего лишь передовым отрядом другого флота - гораздо более значительных размеров - который направляется к нашей планете, - ответил Того. - Второй флот называется, если мы правильно поняли, колонизационным. В планы ящеров входит не только покорение, но и оккупация.
Наверное, он произвел бы меньшее впечатление, если бы бросил на блестящую поверхность стола из красного дерева настоящую гранату. Риббентроп что-то крикнул по-немецки; Корделл Халл треснул ладонью по столу и так сильно затряс головой, что старательно скрывавшие лысину волосы разлетелись в разные стороны; Черчилль подавился сигарным дымом и принялся отчаянно кашлять.
Только Молотов сидел совершенно неподвижно, словно новость его нисколько не удивила. Он подождал, пока стихнет шум, а потом спросил:
- А чему вы так удивляетесь, товарищи?
Он совершенно сознательно употребил последнее слово, с одной стороны, чтобы напомнить руководителям государств, что они участвуют в борьбе против общего врага, а с другой, насмехаясь над их капиталистической идеологией.
Разговор через переводчика имеет свои преимущества. Например, пока тот пересказывает его слова остальным, можно подумать над следующим заявлением. Риббентроп снова что-то крикнул по-немецки (с точки зрения Молотова это говорило об отсутствии самодисциплины), а затем перешел на английский:
- Но разве можно победить тех, кто только и делает, что нападает?
- Интересно, вы думали о том же, прежде чем напасть на Советский Союз? - поинтересовался Молотов.
Халл поднял руку.
- Хватит, - резко проговорил он. - За нашим столом нет места взаимным упрекам, иначе я не сидел бы рядом с министром Того.
Молотов едва заметно наклонил голову, признавая правоту госсекретаря. Ему нравилось дразнить нациста, но удовольствия и дипломатия - разные вещи.
- Глубины космоса обширнее, чем может представить себе человек, а путешествие от одной звезды к другой, даже на скорости света, требует времени. По крайней мере, так утверждают астрономы, - сказал Черчилль и повернулся к Того: - Сколько осталось до прибытия второй волны?
- Пленный заявил, что колонизационный флот доберется до Земли примерно через сорок лет - по их исчислению, - ответил премьер-министр Японии. - Иными словами, меньше, чем через сорок наших, но точнее он не знает.
Переводчик наклонился к Молотову и прошептал по-русски:
- Насколько мне известно, два года ящеров примерно равняются одному нашему.
- Скажи им, - немного поколебавшись, приказал Молотов. Ему совсем не нравилось делиться информацией, но совместная борьба с общим врагом требовала откровенности.
Когда переводчик закончил говорить, Риббентроп заулыбался.
- Значит, у нас еще примерно лет двадцать, - сказал он. - Совсем неплохо.
Молотов с отвращением заметил, что Халл, соглашаясь с ним, кивнул. Похоже, они считают, что двадцать лет это огромный срок, и загадывать так далеко нет никакого смысла. Пятилетние планы Советского Союза имели своей целью будущее, как, впрочем, и постоянное изучение динамического развития диалектики истории. По мнению Молотова государство, не думающее о том, что его ждет через двадцать лет, не заслуживает будущего.
И тут он заметил, что Черчилль погрузился в сосредоточенные размышления. Англичанин не следовал законам диалектики - да и как он мог, ведь он представлял класс, чье место на помойке истории - но занимался изучением прошлого реакционного мира, а потому привык рассматривать многие вопросы в широком масштабе времени. Ему не составляло никакого труда заглянуть на много лет вперед и не почувствовать легкого головокружения от столь значительного расстояния.
- Я вам скажу, что это значит, джентльмены, - проговорил Черчилль. - После того, как мы одержим верх над ящерами, ползающими по зеленым полям нашей родной планеты, нам придется остаться соратниками, товарищами по оружию - пусть и не совсем в том смысле, в каком понимает товарищество комиссар Молотов - и начать подготовку к новому великому сражению.
- Согласен, - сказал Молотов
Он был готов позволить Черчиллю язвительные замечания в свой адрес, если это способствовало укреплению коалиции против ящеров. Рядом с ними даже ископаемый консерватор Черчилль казался яркой прогрессивной личностью.
- Я тоже согласен с вашими словами, - заявил Риббентроп. - Однако должен заметить, что некоторым государствам, активно выступающим за сотрудничество, стоило бы что-нибудь сделать для его развития. Германии стало известно о нескольких случаях, когда сообщения о новых достижениях доходили до нас в неполном виде, причем часто после бесконечных переговоров, в то время как другие страны, представители которых собрались за нашим столом, делятся друг с другом своими открытиями добровольно и без ограничений.
Лицо Черчилля оставалось непроницаемым. Молотов тоже никак не отреагировал на слова Риббентропа - впрочем, он редко открыто демонстрировал свои чувства. Он прекрасно знал, что Риббентроп имеет в виду Советский Союз, но не испытывал никакой вины. Молотов не мог смириться с тем, что Германии удалось добыть взрывной металл - пусть и в два раза меньше, чем СССР - и доставить его на свою территорию. В планы Советского Союза это не входило. Да и Черчилль не испытывал желания делиться секретами с державой, которая практически поставила Британию на колени.
- Господин Риббентроп, я хочу вам напомнить, что когда речь идет об обмене новыми идеями и достижениями, в виду имеются обе стороны, - вмешался Корделл Халл. - Насколько мне известно, вы не поделились с нами секретом производства ракет дальнего радиуса действия, а также усовершенствованной системы наблюдения, которой вы оборудовали свои танки.
- Я займусь этим вопросом, - пообещал Риббентроп. - Наше сотрудничество с соседями должно быть полным и безоговорочным.
- А заодно вам следует обратить внимание на то, что происходит в ваших лагерях смерти, расположенных на территории Польши, - посоветовал ему Молотов. - Разумеется, ящеры весьма подробно осветили данную сторону вашей военной кампании, так что, мы все знаем.
- Рейх заявляет, что это грязная и злобная ложь, сфабрикованная инопланетянами и евреями, - сердито сказал Риббентроп и наградил Молотова взглядом, исполненным негодования. Министр иностранных дел СССР с трудом сдержал улыбку - ему удалось нанести удар в самое больное место. Германия может сколько угодно отрицать свое участие в зверских расправах над ни в чем не повинными людьми, им все равно никто не верит. Риббентроп продолжал: - Кроме того, герр Молотов, я сомневаюсь, что Сталину требуется совет по поводу эффективного уничтожения мирных граждан.
Молотов оскалился, он не ожидал, что слабоумный немец сумеет так быстро отреагировать. Впрочем, Сталин убивал людей за то, что они выступали против него или могли представлять для него опасность (с течением времени обе категории практически слились воедино), а вовсе не за их национальную принадлежность. Однако различие было таким тонким, что он решил не обсуждать его за этим столом.
- Нам не следует забывать о том, что, несмотря на прежнюю вражду, мы находимся по одну сторону баррикад, - напомнил Шигенори Того. - Все остальное необходимо забыть. Возможно, наступит день, когда мы снова рассмотрим свои прежние разногласия, но сейчас необходимо заняться решением более насущных проблем.
Министр иностранных дел Японии оказался единственным человеком, который мог разговаривать с Молотовым и Риббентропом, поскольку перед тем, как прилетели ящеры, его страна заключила союз с Германией и соблюдала нейтралитет по отношению к Советскому Союзу.
- Разумное предложение, - проговорил Халл.
То, что он согласился с Того, имело огромное значение, поскольку США и Япония ненавидели друг друга не меньше, чем русские и немцы.
- Насколько возможно, мы постараемся сохранять нашу прогрессивную коалицию и продолжим бороться против империалистических захватчиков, одновременно изыскивая пути сообщать союзникам о своих достижениях и открытиях, - проговорил Молотов.
- Насколько возможно, - подтвердил Черчилль.
Все собравшиеся дружно закивали. Молотов знал, что такая постановка вопроса ослабит их совместные усилия. Но он прекрасно понимал, что в противном случае Большая Пятерка, вообще, не станет делиться друг с другом своими секретами. Соглашение с известными недостатками все-таки лучше, чем договор, который может лопнуть в любой момент.
Борьба продолжается. А остальное не имеет значения.

Глава V
Завыла сирена, предупреждающая о воздушном налете, и Дэвид Гольдфарб помчался к ближайшему окопу. Через несколько минут голос сирены перекрыл рев истребителей ящеров, который нарастал с невероятной быстротой. В тот момент, когда Гольдфарб нырнул в окоп, на землю начали падать бомбы. Земля содрогалась, словно от не-выносимой боли, вовсю палили орудия противовоздушной обороны. Самолеты ящеров, не прекращая стрелять, носились совсем низко, чудом не задевая кроны деревьев. Сирена продолжала выть.
Через некоторое время вражеские истребители улетели, люди сделали им вслед несколько совершенно бесполезных выстрелов. Осколки снарядов сыпались с неба, точно острые металлические градины. Перепуганный, оглохший, грязный Гольдфарб поднялся на ноги и посмотрел на часы.
- Ну и дела! - пробормотал он: с того момента, как начали выть сирены прошло чуть меньше минуты.
Но за эту минуту в Брантингторпе все перевернуто вверх дном. На взлетной полосе валяются какие-то ящики. Одна из бомб угодила прямо в самолет, несмотря на то, что он, казалось, надежно закамуфлирован и спрятан в специальном ангаре. В затянутое тучами небо поднимался столб жирного черного дыма. Гольдфарб огляделся по сторонам.
- Вот проклятье! - выдохнул он, увидев, что металлический барак, в котором он пытался решить проблему установки радара на истребитель типа "Метеор", превратился в кучу мусора.
Часть закругленной крыши, сделанной из оцинкованного железа, отлетела на пятьдесят футов.
Гольдфарб выбрался их окопа и поспешил к бараку, который начал гореть.
- Полковник Хиппл! - крикнул он на ходу, а потом принялся звать остальных офицеров, с которыми работал, и похолодел от ужаса, представив себе, что не получит никакого ответа.
Но тут из окопа, расположенного поблизости от их импровизированной лаборатории, начали появляться головы офицеров военно-воздушных сил. Гольдфарб заметил фуражку Хиппла, который был маленького роста.
- Это вы, Гольдфарб? - спросил полковник. - Вы в порядке?
- Да, сэр, - ответил Гольдфарб. - А вы?
- Благодарю вас, вполне, - заявил Хиппл, ловко выбираясь из окопа. Посмотрев на то, что осталось от барака, где они все вместе ставили эксперименты, он только покачал головой. - Столько работы псу под хвост. Хорошо еще удалось кое-что спасти.
Пока из окопа выбирались остальные офицеры, он показал Гольдфарбу, что имел в виду.
Дно узкого окопа было выложено папками и вылетевшими из них бумагами. Гольдфарб изумленно посмотрел на Хиппла, а потом снова на документы.
- Когда прозвучал сигнал тревоги, вы... вы все задержались, чтобы прихватить бумаги?
- Ну, работа, которую мы тут делаем, имеет некоторое значение, не так ли? Разве вы считаете по-другому? - пробормотал Хиппл с таким видом, будто просто не мог поступить иначе.
Скорее всего, так оно и было. Если бы в тот момент, когда завыли сирены, Гольдфарб оказался вместе с остальными в лаборатории, он думал бы только об одном - поскорее добраться до укрытия.
Тут и там начали появляться рабочие наземных команд и, не теряя времени, складывать то, что осталось от бетонированной площадки, и мусор по обе стороны взлетных полос, по которым неприятель нанес удар, и в новые воронки от бомб. Другие отряды закрывали ямы перфорированными стальными листами, чтобы потом привести все в порядок как полагается.
Капитан авиации Кеннан показал на горящий самолет.
- Надеюсь, это не один из "Пионеров".
- Нет, сэр, в том ангаре стоял всего лишь "Харрикейн", - покачав головой, сказал уоррант-офицер Раундбуш.
- Всего лишь "Харрикейн"? - возмущенно повторил Кеннан, который летал на этих самолетах во время знаменитой "Битвы за Англию" [Воздушные бои 1940-1941 гг.]. - Бэзил, если бы не "Харрикейны", тебе пришлось бы подстричь усы так, чтобы они стали похожи на зубную щетку, и начать учить немецкий. Вся слава досталась "Спитфайрам" - они выглядят такими надежными - но основную работу сделали "Харрикейны".
Раундбуш невольно прикрыл рукой свои роскошные светлые усы.
- Прошу прощения, сэр, если бы я знал, что благодаря "Харрикейну" мои усы не пали жертвой военных действий, я бы с большим уважением отозвался о вашем любимом самолете, даже несмотря на то, что он безнадежно устарел.
У Кеннана сделался еще более негодующий вид. Главным образом потому, что Раундбуш по сути был совершенно прав. Но прежде чем он успел сделать ответный выпад, в их перепалку вмешался полковник Хиппл:
- Морис, Бэзил, хватит.
Оба вытянулись по струнке, точно пара нашкодивших школьников.
Подполковник авиации Пиэри снова спрыгнул в окоп и принялся перебирать папки.
- Здорово! - вскричал он минуту спустя. - Мы не потеряли чертежи установки многочастотного радара на фюзеляж "Метеора". Гольдфарб вздохнул с облегчением, а Раундбуш проговорил:
- Мне пришлось их прихватить. Иначе Дэвид мне бы все кости переломал.
- Хе-хе, - проворчал Гольдфарб.
- Давайте соберем наше имущество и посмотрим, кто сможет нас временно приютить, - предложил Хиппл. - Теперь у нас некоторое время не будет собственного дома.
Самолеты поднимались в воздух и садились на поврежденные взлетные полосы весь остаток дня. К вечеру Гольдфарб и офицеры, работавшие над решением общей задачи, снова занялись делом. Они разместились в углу сборного металлического барака, принадлежавшего метеорологам. Впрочем, внутри все временные сооружения выглядели одинаково, и уже через несколько минут Гольдфарб забыл, что находится не там, где начал работать утром. Зазвонил телефон, трубку взял один из метеорологов и тут же протянул ее Хипплу.
- Вас, полковник.
- Спасибо. - Специалист по реактивным двигателям взял трубку и сказал: - Хиппл. - Он несколько минут слушал, а затем проговорил: - О, первый класс! Мы будем ждать с нетерпением. Говорите, завтра утром? Да, конечно, нас устроит. Большое спасибо, что позвонили. До свидания.
- Что случилось? - поинтересовался Пиэри.
- Все-таки в мире есть справедливость, Джулиан, - ответил Хиппл. - Один из истребителей, атаковавших нашу базу, сбит противовоздушными орудиями к северу от Лестера. Самолет не сгорел, упав на землю. Кроме того, он поврежден заметно меньше, чем в остальных случаях, когда удавалось нанести противнику ответный удар. Нам пришлют мотор и радар.
- Отлично! - вскричал Гольдфарб, голос которого потонул в радостных воплях его коллег и метеорологов.
- А что пилот? - спросил Бэзил Раундбуш и добавил: - Надеюсь, ничего хорошего.
- Мне сказали, что он воспользовался устройством, позволяющим креслу пилота покинуть самолет, но его захватили ребята из местной обороны, - ответил Хиппл. - Возможно, стоит сделать запрос, чтобы его отдали в наше распоряжение. Он мог бы рассказать нам много полезного про устройство их самолетов. Только сначала ему придется выучить английский.
- Я слышал, что ящеры с радостью выкладывают все свои тайны, их даже особенно заставлять не нужно, - заявил Раундбуш. - Тут они даже хуже, чем итальянцы. По-моему, это очень странно.
- Почему? - попался на наживку Морис Кеннан.
- Потому что сначала они притворяются крутыми парнями, естественно, - ухмыльнулся Раундбуш.
- Ты самый умный в Британии? - со стоном проворчал Кеннан. - Храни нас, Господи!
Гольдфарб улыбнулся и тоже застонал - Бэзил Раундбуш расстроился бы, если бы он никак не отреагировал. Дэвид был свидетелем подобных перепалок на радиолокационной станции в Дувре в самый разгар "Битвы за Англию", а потом, когда команда "Ланкастера" следила за показаниями экспериментально установленного на борту радара. В такой обстановке легче работается, меньше возникает трений и конфликтных ситуаций. Конечно, люди, вроде полковника Хиппла, в подобных успокоительных средствах не нуждаются, но большинство смертных не могут без них обходиться.
Они работали почти до девяти, стараясь наверстать упущенное во время налета. Им это не удалось; Гольдфарб главным образом занимался тем, что искал необходимые бумаги и не всегда их находил. Остальных больше интересовали двигатели, и потому, выбегая из лаборатории во время воздушного налета, они первым делом прихватили свою документацию, а папки Гольдфарба только в самый последний момент.
Когда Хиппл зевнул и встал со своей табуретки, это послужило для всех сигналом заканчивать работу. Уж если устал полковник, тогда и они могут не стыдиться того, что едва держатся на ногах. У Гольдфарба отчаянно болели спина и поясница.
Хиппл, человек незыблемых привычек, направился в столовую, а потом, скорее всего, спать - по крайней мере, так он обычно делал. Однако Гольдфарб уже был по уши сыт - в прямом и фигуральном смысле - едой, которую готовили на кухне военно-воздушной базы. Через некоторое время тушеное мясо (когда оно имелось), соевые колбаски, тушеные картофель и капуста, клецки, формой, размером и консистенцией напоминающие биллиардные шары, и тушеный чернослив перестают лезть в глотку.
Дэвид уселся на свой велосипед и поспешил в расположенный неподалеку Брантингторп. Его нисколько не удивило, когда он услышал у себя за спиной скрип плохо смазанной велосипедной цепи. Он отлично знал, что оглядываться в темноте не стоит - мгновенно перелетишь через руль. И потому только весело крикнул:
- Друг познается... __ Бэзил Раундбуш радостно фыркнул и закончил:
- ...в беде!
Уже через несколько минут они остановились перед "Другом в беде" - единственной пивной, имевшейся в Брантингторпе. Если бы на окраине деревушки не разместился аэродром военно-воздушных сил, пивная давно закрылась бы из-за отсутствия посетителей. А сейчас заведение процветало, равно как и соседняя лавка, торговавшая рыбой и чипсами. Впрочем, Гольдфарб там ничего не покупал, большие банки из-под жира в помойке вызывали у него серьезные сомнения. Он совсем не так ревностно, как его родители, придерживался законов своей веры, но знал, что не сможет есть чипсы, жареные в свином жире.
- Две пинты горького, - крикнул Раундбуш. Официант налил пиво и поставил перед ними на стойку в обмен на серебряные монеты. Раундбуш поднял кружку и провозгласил тост:
- За победу над ящерами!
Оба осушили кружки. Пиво, конечно, было не тем, что перед войной. Однако после второй или третьей пинты становилось все равно. Следуя древнему обычаю, Гольдфарб заказал две следующие порции.
- За то, чтобы завтра мы разобрались с тем, что нам привезут! - объявил он; прозвучало это не очень понятно, но выражаться яснее он не мог - они находились за территорией базы.
- Клянусь Господом, за это я выпью с огромным удовольствием! - сказал Раундбуш и выполнил свое обещание. - Чем больше мы узнаем про то, как они делают то, что они делают, тем больше у нас шансов им помешать.
Владелец пивной наклонился над полированной дубовой стойкой и прошептал:
- Ребята, у меня в задней комнате осталась половинка жареного каплуна. Если вас, конечно, это интересует...
Звон монет явился достойным ответом на его незаконченное предложение.
- Белое мясо или темное? - спросил Гольдфарб, когда принесли блюдо: будучи офицером, Раундбуш имел право выбирать первым.
- Грудки мне нравятся больше, чем ножки, - ответил Раундбуш, а потом после короткой паузы добавил: - И белое мясо.
Гольдфарб тоже больше любил белое мясо, но съел темное без возражений. В любом случае, это лучше, чем то, чем их кормят на аэродроме. После еды они еще раз по очереди заказали пива, а потом с сожалением уселись на свои велосипеды и вернулись на базу. После четырех пинт пива - пусть и не слишком хорошего - ехать прямо оказалось совсем не просто.
Головная боль, с которой Гольдфарб проснулся на следующее утро, дала ему знать, что последняя кружка, скорее всего, была лишней. Бэзил Раундбуш выглядел до отвращения свежим и отдохнувшим. Гольдфарб изо всех сил старался не попадаться полковнику Хипплу на глаза, чтобы тот не понял, как сильно он страдает от похмелья. У него сложилось впечатление, что ему это удалось - сегодня никто не мог как следует работать, частично из-за вчерашней бомбежки, а частично потому, что все с нетерпением ждали прибытия обломков вражеского самолета.
Их привезли только около одиннадцати. К этому времени все, даже вечно спокойный и уравновешенный Хиппл были вне себя от беспокойства. Обломки прибыли на двух грузовиках "Джи-эм-си". Огромные грохочущие машины, сделанные в Америке, представлялись Гольдфарбу таким же чудом, как и груз, который они доставили. Рядом с ними британские грузовики, к которым он привык, казались неуклюжими самоделками, жалкими и бесполезными. Если бы не явились ящеры, тысячи могучих великанов развозили бы оборудование и людей по всей Англии. Сейчас здесь работало всего несколько штук. Янки за океаном и сами нуждались в современной технике.
То, что два столь ценных американских грузовика привезли в Брантингторп обломки вражеского самолета, говорило само за себя - командование военно-воздушных сил считало исследования группы, в которую входил Гольдфарб, исключительно важными. Грузовики также были снабжены лебедками, что значительно облегчило разгрузку: радар и мотор оказались для людей слишком тяжелыми.
- Давайте как можно скорее все спрячем, - сказал Хиппл. - Нам не нужно, чтобы разведывательные самолеты ящеров увидели, что мы пытаемся узнать их секреты.
Пока он говорил, рабочие из наземной команды начали закрывать камуфляжными сетями обломки вражеского самолета. Прошло совсем немного времени, и они слились с зеленым пейзажем, окружавшим аэродром - если посмотреть сверху.
- Наверняка ящеры думают, что мы станем восстанавливать барак, который они разбомбили вчера, - проговорил Гольдфарб. - Можно будет сложить обломки внутри. И тогда ящеры не поймут, что они у нас вообще есть.
- Отличная идея, Дэвид, - улыбнувшись, похвалил его Хиппл. - Думаю, восстановительные работы начнутся, как только представится возможность. Но мы не станем ждать, пока они будут завершены. Я хочу заняться нашим новым приобретением как можно быстрее. Не сомневаюсь, что и вы тоже.
Хиппл не ошибся. Несмотря на то, что под камуфляжной сетью было темно, Гольдфарб сразу принялся за работу. Самолет ящеров, по-видимому, упал на брюхо, а не ткнулся в землю носом, благодаря чему и не пострадал так сильно. Часть обтекаемой носовой конструкции осталась на своем месте перед параболической антенной радара.
И сама антенна была в целости и сохранности. Гольдфарб не ожидал, что она будет такой маленькой. По правде говоря, все устройство оказалось меньше, чем он предполагал. Не вызывало сомнений, что в самолете ящеров антенна установлена перед пилотом. Хорошее решение задачи, Гольдфарб пожалел, что радар, имеющийся у людей, слишком велик для того, чтобы расположить его в "Метеоре" так, как это сделали инопланетяне.
Часть металлической обшивки радара была разворочена. Заглянув внутрь, Гольдфарб увидел сложное переплетение проводов и страшно расстроился, что не знает значений цветов.
Даже несмотря на то, что Дэвид смотрел на обломки, он не мог не восхититься тем, как построен вражеский корабль. Гладкие ровные следы сварки, заклепки утоплены так, что находятся на одном уровне с обшивкой... Ему казалось, что когда он пытается отогнуть плоскогубцами рваные края отверстия, чтобы засунуть внутрь руку, он совершает преступление против совершенства.
За антенной радара располагался магнетрон; Гольдфарб узнал его по слегка изогнутым очертаниям коробки. Все остальное было абсолютно чужим и непонятным. Магнетрон крепился при помощи штук, похожих на винты, только с нестандартными головками Вместо шлицев для отвертки у них имелись круглые углубления, расположенные точно по центру.
Гольдфарб перебрал инструменты, висевшие у него на поясе, отыскал плоскую отвертку и приложил ее по диагонали к одному из винтов. Попытался повернуть. У него ничего не вышло, и он наградил винт суровым взглядом, который через мгновение превратился в задумчивый. Гольдфарб немного поизучал упрямца, а потом повернул отвертку в другую сторону. Винт сдвинулся с места.
Со всех сторон слышались не слишком пристойные ругательства - летчики изучали мотор.
- Винты у них устроены не так, как у нас, - крикнул Гольдфарб. - Против часовой стрелки - закручиваются, по часовой - откручиваются.
На несколько секунд воцарилась тишина, а потом послышались удовлетворенные возгласы.
- Спасибо, Дэвид, - сказал Фред Хиппл. - Одному Господу известно, сколько времени мы потратили бы зря, если бы не ваша подсказка. Иногда человек становится рабом очевидного.
Гольдфарба чуть не разорвало от гордости. Ведь его похвалил человек, который за десять лет до начала войны изобрел и запатентовал реактивный двигатель для истребителя!
Специалисты по двигателям перестали ругаться, когда им удалось снять кожух, и они смогли заглянуть внутрь.
- Они закрепляют лопасти турбины при помощи елочного замка, сэр, - с возмущением заявил Джулиан Пиэри. - Жаль, что вам так и не удалось убедить высшее начальство, какая это отличная идея.
- Ящеры используют данную технологию гораздо дольше, чем мы, подполковник, - ответил Хиппл.
Несмотря на то, что командование военно-воздушными силами демонстрировало стойкое равнодушие, а иногда и открытую враждебность, в его словах не было горечи.
- Посмотрите, - вмешался Бэзил Раундбуш, - лопасти слегка искривлены. Сколько лет назад вы предложили сделать то же самое, сэр? Два года? Три?
Ответа Хиппла Гольдфарб не слышал. Он уже успел раскрутить достаточное количество винтов и снял обшивку с радара. Он не предполагал, что увидит там что-нибудь уж совсем непонятное - поскольку законы физики должны быть одинаковыми во всей Вселенной, радар ящеров наверняка очень похож на то, что есть у людей. Да, конечно, он меньше и легче, и с инженерной точки зрения построен лучше моделей, имеющихся на вооружении у военно-воздушного флота Британии, но по сути... что тут может быть особенного? В конце концов, электронные лампы это электронные лампы - если только ты не собираешься отправиться в Соединенные Штаты, где они превращаются в трубки.
Но как только он внимательно посмотрел на радар, чувство гордости, испытанное им несколько минут назад, мгновенно улетучилось. Хиппл и его команда, разумеется, разберутся в том, что находится внутри двигателя. Детали радара представляли для Гольдфарба головоломку, не имевшую решения. Дэвид не сомневался только в одном - он не видел здесь ни электронных ламп... ни даже трубок.
Их заменяли листы серо-коричневого материала, разрисованного серебристыми линиями. На некоторых Дэвид заметил небольшие наросты разной формы, размера и цвета. Форма ничего не говорила об их назначении - по крайней мере, Гольдфарбу.
Бэзил Раундбуш выбрал именно этот момент, чтобы поинтересоваться:
- Ну, как идут дела, Дэвид?
- Боюсь, они никак не идут, - сказал Дэвид и подумал про себя, что его слова прозвучали, как плохой каламбур.
На самом деле, ему было все равно - потому что он сказал чистую правду.
- Жаль, - проговорил Раундбуш. - Ну, не думаю, что нам необходимо получить ответы на все вопросы сегодня утром. Парочку из них можно отложить до вечера.
Гольдфарб грустно усмехнулся.
* * *
Остолоп Дэниелс засунул тряпку в дуло винтовки.
- Оружие следует всегда содержать в чистоте, - сказал он парням из своего отряда.
Говорить - или даже приказывать - можно сколько угодно. Если хочешь добиться желаемого результата, покажи сам, что нужно делать.
Кевин Донлан послушно принялся чистить винтовку. Он подчинялся Дэниелсу, точно родному отцу ("Вернее, - печально подумал Остолоп, - будто я ему дедушка". Дэниелс вполне мог быть дедом мальчишке, если бы он сам и его гипотетический ребенок рано женились и обзавелись детьми). Впрочем, Кевин, как и любой рядовой солдат, с подозрением относился к каждому, у кого чин был выше, чем у него - что в данном случае означало всю армию.
- Сержант, а что мы вообще делаем в Маунт-Пуласки?
Дэниелс перестал чистить винтовку, чтобы обдумать вопрос. Потому что, по правде говоря, внятного ответа у него не имелось. В прежние времена в подобных ситуациях он принимался жевать табак, и это очень помогало. Однако он успел забыть, когда видел его в последний раз.
- Насколько я понимаю, кто-то посмотрел на карту, увидел надпись "Маунт" и решил, что тут имеется серьезная возвышенность. Классная гора, верно?
Парни рассмеялись. Деревушка Маунт-Пуласки располагалась выше своих соседей, где на тридцать, где на пятьдесят или даже шестьдесят футов. Она не производила впечатления места, за которое следует платить людскими жизнями, даже несмотря на то, что находилась на пересечении 121-ого и 54-ого шоссе.
- Начальство, наконец, сообразило, что нам не взять Дека-тур, - вмешался Бела Сабо. - И решило перебросить нас в другое место, чтобы посмотреть, какие мы там понесем потери.
Сабо был не намного старше Кевина Донлана, но, похоже, жизнь, которую он вел до войны, сделала его настоящим циником.
- Не-е-е, Дракула, - протянул, покачав головой, Дэниелс. - На самом деле, командование хочет выяснить, сколько старинных зданий они смогут превратить в руины. Они здорово в этом насобачились.
В данном случае он имел в виду здание суда в Маунт-Пуласки. Построенное почти сто лет назад, двухэтажное, в стиле Возрождения, из красно-коричневого кирпича, с простым классическим фронтоном. Точнее, таким оно было раньше: после того, как в него угодило несколько артиллерийских снарядов, большая его часть превратилась в груду обломков и мусора. Впрочем, осталось достаточно, чтобы понять, что его стоило сохранить.
- Ребята, есть хотите? - услышали они женский голос. - У меня тут пара жареных уток и форель, на случай, если вы проголодались. - Женщина показала на большую плетеную корзину для пикников.
- Да, мэм, - с энтузиазмом вскричал Остолоп. - Будет просто здорово после того дерь... пакости, которой нас кормят в армии - когда нас вообще кормят.
Доставка провианта работала с перебоями, поскольку ящеры постоянно наносили удары по путям подвоза продовольствия. Если бы не помощь местных жителей, Дэниелсу и его парням пришлось бы по-настоящему голодать.
Женщина подошла к крыльцу разрушенного дома, на котором разместился отряд. Никто из молодых солдат не обратил на нее особого внимания - чуть за сорок, усталое лицо, мышиного цвета седеющие волосы... Они не сводили глаз с корзинки в руках незнакомки.
Винтовки, имевшиеся на вооружении у отряда Дэниелса, были снабжены штыками, хотя какая от них польза в бою - теперь? Зато получились отличные ножи для дичи. Остолоп выбрал утку - он по-прежнему предпочитал форели зубатку.
- Очень вкусно, мэм, - заявил Кевин Донлан и облизал пальцы. - Как вам удалось добыть столько вкуснятины?
- Примерно в шести или семи милях отсюда Озера Линкольна, - ответила женщина. - На самом деле, никакие они не озера, просто гравийные карьеры, заполненные водой, но в них полно рыбы, а я, к тому же, неплохо управляюсь с ружьем.
- Да, я уже понял, - пробормотал Остолоп, который пару раз отвлекся и, забыв об осторожности, чуть не сломал зуб о дробь, застрявшую в мясе. Отбросив в сторону обглоданную добела косточку, он сказал: - Очень любезно с вашей стороны, столько хлопот из-за нас, мисс э-э-э...
- Меня зовут Люсиль Поттер, - ответила женщина. - А вас?
- Очень приятно познакомиться с вами, мисс Люсиль, - проговорил Остолоп. - Я Ост... хм-м-м, Пит Дэниелс.
Он привык к прозвищу "Остолоп", полученному много лет назад, и считал его своим настоящим именем. Но он решил, что представиться _так_ женщине, да еще при первом знакомстве, будет неправильно. Ребята, конечно, не обращают на нее внимания - они моложе большинства игроков в бейсбол, с которыми работал Дэниелс - но ему Люсиль Поттер показалась чрезвычайно привлекательной женщиной.
Проблема заключалась в том, что "Пита" парни ему не спустят. Кое-кто из них уже согнулся в приступе с трудом сдерживаемого хохота; даже Кевин Донлан фыркнул. Люсиль обвела их взглядом и спросила:
- А что тут смешного?
- По-настоящему меня зовут Пит, но все называют Остолоп, - смирившись с обстоятельствами, объяснил Дэниелс.
- Вы предпочитаете это имя? - спросила Люсиль Поттер. Когда Дэниелс кивнул, она продолжала: - Почему же вы сразу не сказали? Что тут такого страшного?
Ее резкий тон привел в чувство кое-кого из ребят, но большинство плевало на слова мисс Люсиль Поттер, даже несмотря на то, что она их накормила по высшему разряду. Уверенный тон и логика ответа заставили Остолопа внимательно посмотреть на новую знакомую.
- Вы учительница, мэм?
Люсиль улыбнулась, усталость мгновенно куда-то подевалась, и Дэниелс увидел ее такой, какой она была в двадцать пять лет. Совсем неплохо!
- Вы почти угадали, только вот не обратили внимания на мои туфли.
Они оказались белыми - ужасно грязными - на толстой резиновой подошве.
- Медсестра, - сказал Остолоп.
- Именно, - кивнув, подтвердила Люсиль Поттер. - Впрочем, с того самого момента, как прилетели ящеры, мне пришлось заменить доктора. В Маунт-Пуласки имелся всего один врач, а чья-то бомба - понятия не имею, чья - упала к нему во двор как раз в тот момент, когда он выходил из дома. Он так и не узнал, что его убило.
- Господи, какая жалость, что мы не можем взять вас с собой, мэм, - сказал Кевин Донлан. - Потому что с медициной у нас проблемы, как-то все неправильно... Черт, ну и времечко!
- Это точно, - согласился с ним Дэниелс.
Армия старалась изо всех сил обеспечивать своих солдат медикаментами. Но здесь дела обстояли не лучше, чем с продовольствием, и частенько раненые не получали самого необходимого. Дэниелс подозревал, что их деды, участвовавшие в войне Севера и Юга, находились примерно в таком же положении. Да, конечно, врачи сегодня знают больше, но что с того? Никакие умения и опыт не помогут, если ты не в состоянии достать лекарства и инструменты, которые тебе необходимы.
- А почему, черт подери, не можете? - спросила Люсиль Поттер.
Остолоп от изумления вытаращил глаза. Его поразило то, как хладнокровно Люсиль выругалась, а потом, не дрогнув, согласилась на предложение Донлана, которое и предложением-то не было - так, всего лишь грустное размышление вслух.
- Но вы женщина, мэм, - сказал он, полагая, что дал вполне исчерпывающее объяснение.
- Ну и что? - спросила Люсиль, которая явно не поняла серьезности его довода. - Вам не все равно, кто вынет пулю у вас из ноги? Или вы думаете, что ваши парни всем скопом бросятся меня насиловать, как только вы отвернетесь?
- Но... но... - Остолоп булькал и икал, точно не умеющий плавать человек, который имел несчастье свалиться в реку и теперь пытается из нее выбраться.
Неожиданно он почувствовал, что краснеет. Его ребята, лишившись дара речи, пялились на Люсиль Поттер. Слово "изнасилование" не произносят вслух в присутствии женщины. А уж услышать его от нее...
- Может быть, мне прихватить с собой ружье? - продолжала Люсиль. - Как вы думаете, тогда они будут прилично себя вести?
- Вы это всерьез? - удивленно протянул Дэниелс, на сей раз с сильным южным акцентом, который появлялся у него только в минуты крайнего волнения.
- Конечно, всерьез, - заявила Люсиль. - Вот познакомитесь со мной получше и поймете, что я ничего не говорю просто так. Жители городка тоже сначала вели себя, как идиоты, пока не начали болеть, ломать руки и ноги и рожать детей. Тогда они узнали, на что я способна - им не оставалось ничего другого. Но вы же не можете ждать подходящего случая, чтобы я показала вам, что умею, верно? Дайте мне пять минут, я схожу домой и возьму свой черный чемоданчик. Или обходитесь без медицинской помощи. - Люсиль Поттер пожала плечами.
Остолоп задумался. Конечно, с ней возникнет куча проблем, но совсем без доктора плохо. Так что пользы будет явно больше, чем неприятностей. Однако он хотел знать, с какой стати она вызвалась отправиться с ними.
- А почему вы хотите уехать из города? - спросил он. - Ведь вас некому заменить.
- Когда ящеры захватили эту часть штата, мне пришлось тут остаться - кроме меня никто не мог оказывать медицинскую помощь жителям города, - ответила Люсиль. - А теперь сюда снова пришли люди и прислать настоящего врача не составит никакого труда. Кроме того, здесь я главным образом занималась тем, что штопала солдат. Мне неприятно говорить это вслух, Остолоп, но, подозреваю, вам я нужна больше, чем Маунт-Пуласки.
- Звучит разумно, - сказал Остолоп. Взглянув на Люсиль Поттер, он подумал, что ее предложение звучит очень даже разумно. - Вот что, мисс Люсиль, давайте-ка я отведу вас к капитану Мачеку, посмотрим, как он отнесется к вашей идее. Если он не станет возражать, я тоже буду всей душой "за". - Он оглядел своих парней, они кивали. Неожиданно Остолоп ухмыльнулся и добавил: - И прихватите с собой кусок утки. Она приведет его в нужное расположение духа.
Мачек обедал с другим взводом, расположившимся неподалеку. Он был раза в два моложе Дэниелса, но отличался превосходным здравым смыслом. Остолоп еще радостнее заулыбался, увидев, как капитан запустил ложку в банку с тушеными бобами. Он поднял повыше утиную ножку и объявил:
- Мы вам принесли кое-что получше, сэр... А вот леди, которая пристрелила птичку.
Капитан с восхищением посмотрел на утку, затем повернулся к Люсиль.
- Мадам, я снимаю перед вами шляпу, - вскричал он и тут же претворил в жизнь свои слова, быстро стащив с головы покрытую маскировочной сеткой каску; его грязные светлые волосы в диком беспорядке торчали в разные стороны.
- Рада познакомиться с вами, капитан.
Люсиль Поттер назвала свое имя и уверенно пожала Мачеку руку. Затем капитан забрал у Дэниелса кусок утки и впился в нее зубами. На лице у него мгновенно расцвела блаженная улыбка.
- Знаете, у нас к вам дело, капитан, - проговорил Остолоп и рассказал Мачеку, зачем они пришли.
- Он правду говорит? - поинтересовался Мачек.
- Да, сэр, правду, - ответила Люсиль. - Я, конечно, не настоящий врач и ничего такого не утверждаю. Но за последние несколько месяцев многому научилась. Кроме того, по-моему, лучше такой доктор, чем никакой.
Мачек рассеянно откусил еще кусочек утки. Как и Остолоп несколько минут назад, он огляделся по сторонам, все с любопытством прислушивались к разговору. В армии невозможно поддерживать порядок, если постоянно спрашивать мнение солдат, но и совсем его игнорировать нельзя - это знает любой разумный командир. Мачек глупостью не отличался.
- Чуть позже я поговорю с полковником, но не думаю, что он будет против, - заявил он. - Так, разумеется, не по правилам, но и вся эта дурацкая война ведется не по правилам.
- Пойду возьму свои инструменты, - сказала Люсиль и зашагала прочь.
Капитан Мачек несколько секунд смотрел ей вслед, а потом снова повернулся к Дэниелсу.
- Знаете, сержант, если бы вы пришли ко мне с какой-нибудь смазливой малышкой, я бы на вас очень рассердился. Но мисс Люсиль Поттер, мне кажется, нам подойдет. Эта женщина в состоянии за себя постоять, или я ничего не понимаю в жизни.
- Могу поспорить, что вы совершенно правы, сэр. - Остолоп показал на косточки, которые капитан продолжал держать в руке. - Кроме того, нам доподлинно известно, что она умеет обращаться с оружием.
- Чистая правда, клянусь Богом, - рассмеявшись, согласился с ним Мачек. - Да и, вообще, она многим нашим ребятам в матери годится. В вашем взводе кто-нибудь страдает эдиповым комплексом?
- Чем, прошу прощения? - Остолоп нахмурился. Мачек, конечно, учился в колледже, но это еще не повод выставляться. - Лично я считаю, что она очень даже симпатичная.
Капитан открыл было рот, чтобы что-то сказать - судя по блеску, появившемуся в глазах, непристойное или грубое, или и то, и другое одновременно - но промолчал. Ему хватило ума не потешаться над своим подчиненным в присутствии такого количества свидетелей.
- Ну, как хотите, Остолоп, - наконец, проговорил он. - Только не забывайте, что она будет врачом для всей роты, а, может быть, и батальона.
- Ясное дело, капитан. Я понимаю, - сказал Дэниелс, а про себя добавил: "Но я увидел ее первым".
* * *
У-2 летел сквозь ночь совсем низко, на уровне деревьев. В лицо Людмиле Горбуновой дул холодный ветер, но зубы у нее стучали вовсе не поэтому. Она находилась в самом сердце района, захваченного ящерами. Если что-нибудь пойдет не так, она не вернется на свой аэродром и никогда больше не увидит подруг, с которыми жила в крошечном домике неподалеку от посадочной полосы.
Людмила прогнала неприятные мысли и заставила себя сосредоточиться на задании. Она уже давно поняла, что только так можно выжить и выполнить свой долг. Нужно думать о том, что ты должна сделать сейчас, затем о том, что будет после этого, и так далее. Стоит попытаться заглянуть вперед или посмотреть по сторонам - жди неприятностей. Железное правило, которое срабатывало, когда она воевала против нацистов, и оказалось вдвойне полезным сейчас, в войне против ящеров.
- Сейчас я должна найти партизанский батальон, - заявила она вслух, обращаясь к ветру, который подхватил и унес ее слова.
Легко сказать! А как его найти в огромных лесах и на безбрежных равнинах? Людмила считала, что отлично справляется с навигационными задачами, но когда имеешь дело с компасом и обычными часами, неминуемо возникают непредвиденные ошибки. Она обдумывала, не подняться ли ей повыше, но тут же отказалась от этой идеи. Так ящерам будет легче ее заметить.
Людмила тронула штурвал, У-2 полетел по широкой спирали, и она принялась внимательно вглядываться в местность внизу. Маленький биплан отлично ее слушался, возможно, даже лучше, чем когда был новым. Георг Шульц, немец-механик, конечно, нацист, но все равно он гений во всем, что касается поддержания самолета в порядке - У-2 не просто летает, он летает почти безупречно. И это при том, что у них практически нет запасных деталей.
Вон там внизу... кажется, свет? Да, правильно. Через несколько секунд Людмила разглядела еще два огонька - ей сказали, что она должна искать равносторонний треугольник, составленный из огненных точек. Вот они! Людмила медленно кружила над поляной, надеясь, что партизаны правильно выполнят все инструкции.
Так и случилось. Как только они услышали тихий шелест мотора У-2, напоминающий стрекотание швейной машинки, они разожгли еще два костра, совсем крошечных, которые показывали, где начинается относительно удобная для приземления поляна. Внутри у Людмилы все похолодело - так происходило всякий раз, когда ей приходилось садиться ночью в незнакомом месте. "Кукурузник" - достаточно надежная машина, но малейшая ошибка может оказаться роковой.
Людмила подлетела к поляне со стороны огней, начала снижаться, сбросила скорость - впрочем, нельзя сказать, что У-2 мчался вперед, точно ветер. В последний момент огни исчезли: их, наверное, специально маскировали, чтобы они были не заметны с земли. Сердце отчаянно забилось у Людмилы в груди, а в следующее мгновение ее самолетик сел и покатил по полю. Людмила нажала на тормоза, чем дольше биплан не останавливается, тем больше опасность, что колесо застрянет в какой-нибудь ямке, и У-2 перевернется. К счастью, через несколько метров он остановился.
Какие-то люди - черные тени на фоне еще более черной ночи - подбежали к "кукурузнику" и окружили его еще до того, как перестал вращаться пропеллер.
- Вы привезли нам подарки, товарищ? - крикнул кто-то.
- Привезла, - ответила Людмила и услышала перешептывание: "Женщина!" Впрочем, она к этому уже привыкла; с презрительным отношением ей приходилось сталкиваться с того самого момента, как она записалась в Красную армию. Однако партизаны гораздо реже, чем военные на базах, позволяли себе насмешливые высказывания в ее адрес. Среди них было много женщин, и мужчины давно поняли, что они умеют отлично сражаться.
Людмила выбралась из кабины и поставила ногу на ступеньку слева от фюзеляжа, чтобы забраться на заднее сидение самолета. Не теряя времени, она начала передавать партизанам коробки.
- Вот, товарищи, ваши подарки, - проговорила она. - Винтовки с боеприпасами... автоматы с боеприпасами.
- Оружие это, конечно, хорошо, только его у нас сколько хочешь, - сказал кто-то. - В следующий раз, когда прилетите, товарищ пилот, привезите побольше патронов. Вот их нам не хватает, расходуются просто страсть!
Людмила услышала сдержанный хохот партизан.
- А боеприпасы для немецких винтовок и пулеметов имеется? - крикнул кто-то из-за спин окруживших У-2 партизан. - Мы не можем их использовать по-настоящему, патронов мало.
Людмила вытащила холщовый мешок, в котором что-то звякнуло. Партизаны удовлетворенно загомонили, кое-кто от радости даже пару раз хлопнул в ладоши.
- Меня просили предать вам, - заявила Людмила, - чтобы вы не ждали, что мы будем каждый раз доставлять боеприпасы для немецкого оружия. Мы ведь их не делаем, приходится организовать специальные рейды, чтобы пополнить запасы. Да и производство боеприпасов для наших собственных винтовок и автоматов тоже дело не простое.
- Плохо, - сказал тот, кто спросил про немецкое оружие. - "Маузер" не слишком хорошая винтовка - бьет, конечно, точно, но уж больно он не скорострельный и неудобный - а вот пулеметы у них отличные.
- Может быть, мы сможем обменяться, - сказал партизан, который первым поздоровался с Людмилой. - Около Конотопа воюет отряд немецких партизан, у них, в основном, наше оружие.
Эти несколько слов очень точно характеризовали сложную ситуацию, в которой оказался Советский Союз. Конотоп, расположенный примерно в ста километрах к востоку от Киева, родного города Людмилы, захватили немцы. Теперь там хозяйничали ящеры. Когда же советские рабочие и крестьяне смогут вернуть себе свою родную землю?
Людмила начала передавать партизанам картонные тубы и банки с клеем.
- Вот, берите, товарищи. Войны выигрываются не только оружием, я привезла вам плакаты Ефимова и Кукрыниксов.
Со всех сторон послышались радостные возгласы партизан. Газеты здесь, в основном, расхваливали идеологию нацистов, а когда пришли ящеры, в них появилась пропаганда их идей. Радиоприемники, в особенности, те, что ловили сигналы, передаваемые с территорий, удерживаемых людьми, были редкостью и не всегда являлись источником правдивой информации. Поэтому плакаты играли роль своеобразного оружия, наносящего удары по врагам. Оказавшись в считанные доли секунды на стене, они рассказывали о том, как обстоят дела в действительности.
- Ну, что теперь нарисовали Кукрыниксы? - спросила какая-то женщина.
- По-моему, это их лучшие плакаты, - ответила Людмила.
Ее слова не были простой похвалой, поскольку художники Куприянов, Крылов и Соколов считались лучшими в искусстве политического плаката.
- Вот здесь изображен ящер в костюме фараона, который порет советского крестьянина, а подпись гласит: "Возвращение к рабству".
- Хороший, - согласился с ней командир партизан. - Он заставит людей задуматься о том, стоит ли им сотрудничать с ящерами. Мы расклеим плакаты в городах, деревнях и колхозах.
- А что, многие сотрудничают с ящерами? - спросила Людмила. - Руководству необходима информация.
- Ситуация не так плоха, как при немцах, - ответил партизан.
Людмила кивнула, вспомнив самое начало войны. Когда фашисты вторглись на советскую землю, многие приветствовали их как освободителей. Если бы враг воспользовался этим, а не старался доказать, что он еще более опасен и жесток, чем НКВД, Гитлеру удалось бы уничтожить советскую власть.
- Хотя, конечно, тех, кто сотрудничает с ящерами, немало, - продолжал командир отряда. - Многие люди пассивно принимают любой новый режим, а некоторые считают меньшим злом уродов, которые никого не угнетают В особенности, по сравнению с теми ужасами, что им довелось пережить.
- Разумеется, вы имеете в виду фашистов, - сказала Людмила.
- Разумеется, товарищ пилот, - ответил он с самым невинным видом.
Никто не осмеливался говорить вслух о карательных акциях советского правительства против собственного народа, но страшная тень все равно нависла над страной.
- Вы говорите, что ящеры никого не угнетают, - напомнила Людмила. - Расскажите, пожалуйста, поподробнее об их методах правления. Разведанные иногда оказываются полезнее оружия.
- Ящеры забирают себе скот и часть урожая; в городах пытаются использовать промышленность, которая может оказаться им полезной: химические и сталелитейные заводы, и тому подобное. Но на то, что мы делаем - как люди - им наплевать, - проговорил партизан. - Они не выступают против церковных обрядов, но и не поощряют их. Даже не запретили Партию, что весьма неблагоразумно с их стороны. Получается, будто они считают ниже своего достоинства нас замечать - если мы не оказываем им вооруженного сопротивления. Но ответные удары они наносят жестоко и беспощадно.
Это Людмила знала на собственном опыте, но все остальное ее удивило. Судя по тону командира партизанского отряда, он тоже не понимал, почему враг ведет себя так странно. Они привыкли к режиму, который управляет всеми аспектами жизни своих граждан - и безжалостно уничтожает их, если они не выполняют его требований... а иногда и без всякой на то причины. Равнодушие правителей в такой ситуации казалось диким и необъяснимым. Людмила надеялась, что руководство сумеет разобраться в том, что происходит.
- У кого-нибудь есть письма? - спросила она. - Я с удовольствием их заберу, хотя, учитывая, как теперь работает почта, они могут идти несколько месяцев.
Партизаны выстроились в очередь, чтобы отдать ей свои записки, адресованные родным. Все они были без конвертов, которые закончились еще до того, как прилетели ящеры. Бумагу складывали треугольником, и тогда все знали, что им пришла весточка из армии. Советская почта доставляла их, пусть и долго, но зато бесплатно.
Взяв последнее письмо, Людмила забралась обратно в кабину и сказала:
- Не могли бы вы развернуть мой самолет на сто восемьдесят градусов? Раз мне удалось приземлиться на этой поляне без неприятностей, хотелось бы и взлететь отсюда же.
Маленький У-2 развернуть вручную ничего не стоило; он весил меньше тонны. Людмиле пришлось объяснить одному из партизан, что нужно делать, чтобы раскрутить пропеллер. Как и всегда во время выполнения подобных заданий, она подумала о том, что будет, если мотор не заведется. Вряд ли здесь найдется опытный механик. Но двигатель еще не успел остыть и потому практически сразу весело заурчал.
Людмила отпустила тормоз, и "кукурузник" покатил по неровному полю; несколько партизан бежали рядом и махали руками, но довольно скоро отстали. Для взлета Людмиле требовался более длинный участок земли, чем для приземления. Впрочем, через несколько минут и пару неуклюжих прыжков, У-2 не слишком грациозно поднялся в воздух.
Людмила развернула свой самолетик на северо-восток и взяла курс на базу, с которой стартовала. Чтобы вернуться домой, ей придется потратить сил не меньше, чем когда она высматривала поляну, где ее ждали партизаны. Базу нельзя "засветить", иначе ящеры непременно обратят на нее внимание. А дальше можно считать ее судьбу решенной. Она просто перестанет существовать.
Впрочем, Людмила знала, гарантий, что ей удастся добраться до дома в целости и сохранности, нет никаких. Ящерам гораздо реже удавалось обнаружить и уничтожить маленькие У-2, чем другие советские самолеты, но "кукурузники" тоже далеко не всегда возвращались на свои базы.
Вдалеке Людмила заметила вспышки, похожие на зарницы в жаркий летний день: артиллерия, скорее всего, ящеры. Она посмотрела на часы и компас, стараясь определить местоположение неприятеля. Вернувшись домой, она доложит полковнику Карпову о том, что видела. Может быть, наступит счастливый день, когда партизаны получат "Катюши" и смогут сделать мощный ракетный залп по вражеской батарее.
Среди туч, затянувших небо, тут и там проглядывали звезды, весело подмигивая Людмиле. Пару раз ей удавалось разглядеть короткие вспышки на земле - винтовочные выстрелы. Почему-то звезды тут же перестали казаться ей дружелюбными и мирными.
Наблюдая за показаниями компаса и время от времени поглядывая на часы, Людмила искала базу. Посчитав, что подлетела совсем близко, она посмотрела вниз, ничего не увидела... и нисколько не удивилась. Заметить аэродром с первой попытки - все равно что искать иголку в стоге сена.
Она зашла на новый круг. Теперь ей приходилось следить за показаниями уровня горючего в баке. Если она заблудится, и ей придется совершить вынужденную посадку прямо на поле, это нельзя откладывать на самый последний момент.
Когда Людмила уже практически не сомневалась в том, что другого выхода у нее нет, она разглядела спасительные огни и поспешила к ним. Если знаешь, где находишься, настроение сразу улучшается.
Теоретически посадочная полоса считалась ровной, но на самом деле она мало отличалась от той, что подготовили для Людмилы партизаны. Маленький У-2 отчаянно трясло и подбрасывало на кочках, пока он, наконец, не замер на месте. "Зато такую взлетную полосу труднее заметить", - утешала себя Людмила. Впрочем, можно ли считать это достаточной компенсацией за синяки и ссадины, которые она получает всякий раз, когда садится или взлетает? Наверное, можно.
Она расстегнула ремни безопасности и выбралась из самолета. Навстречу уже бежали рабочие из наземной команды. Они откатили "кукурузник" в укрытие, где он стоял между заданиями, и набросили на него камуфляжные сети.
- Где полковник Карпов? - спросила Людмила.
- Ушел спать примерно час назад, - ответил кто-то. - Сейчас около трех часов ночи. Твое сообщение не может подождать до утра?
- Думаю, не может, - сказала Людмила.
Она считала, что полковник должен узнать про артиллерию ящеров без промедления.
Людмила медленно шагала вслед за "кукурузником" в сторону укрытия, не сомневаясь, что там обязательно окажется Георг Шульц. И, разумеется, не ошиблась.
- Alles корошо? - спросил он на своей обычной смеси немецкого и русского языков.
- Gut, да, - ответила Людмила на той же смеси.
Шульц забрался в кабину. Даже под камуфляжной сетью фонари не зажигали; у ящеров имелись приборы, которые умели распознавать самые крошечные искры света. Впрочем, Шульц и на ощупь исключительно ловко справлялся со своими обязанностями. Он проверил педали и приборы, а потом, высунувшись наружу, сообщил:
- Провод левого элерона плохой - немного болтается. Подправлю, как только станет посветлее.
- Спасибо, Георгий Михайлович, - поблагодарила его Людмила.
Ей казалось, что с проводом все в порядке, но если Шульц говорит, что его следует подтянуть, значит, так оно и есть. Людмила считала, что он обладает практически сверхъестественным талантом механика. Она на самолете летала, Шульц же отдавался машине целиком, словно становился ее частью.
- Больше ничего плохого, - сказал он. - Но... вот, держите. Вы уронили на пол. - Шульц протянул Людмиле свернутый треугольником листок бумаги.
- Спасибо, - повторила она. - Наша почта и так работает из рук вон плохо. Если еще терять письма, прежде чем они успеют отправиться в путь...
Людмила сомневалась, что Шульц ее понял, но ей вдруг стало все равно - она жутко устала, и не хотела напрягаться и переводить свои слова на немецкий. Если полковник Карпов спит, почему бы и ей тоже не отдохнуть немного.
Она сбросила парашют, проку от которого, на самом деле, было бы немного, если бы в У-2 угодил вражеский снаряд, ведь она всегда старалась летать как можно ниже, убрала его в кабину и направилась из укрытия в комнату, где жила вместе с другими женщинами-пилотами. Когда она проходила мимо Георга Шульца, он похлопал ее чуть пониже спины.
Людмила на мгновение замерла на месте, а потом в ярости развернулась к механику. С тех пор, как она вступила в ряды Красной армии, подобные происшествия случались, но ей казалось, что Шульц - человек воспитанный и должен вести себя пристойно.
- Никогда больше так не делай! - крикнула она по-русски, а затем перешла на немецкий, чтобы до него полностью дошел смысл сказанного: - Nie wieder, verstehst du? - "Ты" в ее словах прозвучало как оскорбление. - Что подумает о вас полковник Егер, если узнает? - добавила она.
Шульц служил стрелком в экипаже танка, которым командовал Егер, и очень его уважал. Людмила надеялась, что упоминание имени бывшего командира, приведет Шульца в чувство. Но он только негромко рассмеялся и ответил:
- Он подумает, что я не делаю ничего такого, чего не делал бы он сам.
Наступило короткое, гнетущее молчание, которое нарушила Людмила, заявив ледяным тоном:
- А _это_ вас не касается. Если вам мало авторитета вашего командира, чтобы вести себя прилично, хочу напомнить, что вы немец и находитесь на базе вооруженных сил Красной армии - один против большого отряда советских мужчин. Вас не трогают, потому что вы хорошо работаете. Но не скажу, что особенно любят. Понятно?
Шульц вытянулся по стойке "смирно", изо всех сил постарался щелкнуть каблуками валенок и выбросил вперед руку в гитлеровском военном приветствии.
- Я все помню и понимаю, - объявил он и, громко топая, удалился.
Людмила с трудом сдержалась, чтобы не врезать ему как следует под зад. Ну, почему он не мог просто извиниться и заняться делами, вместо того, чтобы злиться, словно она его обидела, а не он ее? И что теперь делать? Если Шульц по-настоящему рассердился, может быть, он больше не захочет иметь дело с ее самолетом? В таком случае, кто будет его чинить?
Ответ пришел сразу вслед за вопросом: какой-нибудь русский недоучка крестьянин, который с трудом отличает отвертку от плоскогубцев. Она, конечно, кое-что умеет и сама, но далеко не все, а кроме того, Людмила прекрасно понимала, что не обладает талантом Шульца чувствовать мотор. Вспыльчивый характер может стоить ей жизни.
А что еще оставалось делать? Позволить Шульцу обращаться с собой, как со шлюхой? Людмила сердито покачала головой. Наверное, следовало ответить какой-нибудь шуткой, а не устраивать ему сцену.
Ну, теперь уже поздно жалеть о том, чего изменить нельзя. Она устало побрела к дому, в котором расположились женщины-летчицы. Не слишком надежное укрытие: стенами служили мешки, наполненные землей, и охапки сена, а крышей - неструганные доски, засыпанные сеном и прикрытые камуфляжной сетью. Крыша протекала, да и не особенно сохраняла тепло, но здесь все так жили, включая полковника Карпова.
Дверь в импровизированный барак не имела петлей и сдвигалась в сторону, сразу за ней висел занавес затемнения. Людмила сначала закрыла дверь, и лишь потом отодвинула занавес. "Не дать ящерам увидеть ни искорки света" - правило, которому Людмила следовала так же неукоснительно, как и "Взлетай по ветру".
Впрочем, в бараке царил полумрак: горело несколько свечей и масляная лампа, однако, Людмиле хватило их света, чтобы не спотыкаться о женщин, которые, завернувшись в тонкие одеяла, спали на соломенных тюфяках. Зевая, Людмила медленно пробиралась к своему месту и вдруг заметила белый прямоугольник поверх сложенного одеяла. Когда она отправлялась на задание несколько часов назад, его там не было.
- Письмо! - радостно прошептала она.
Да еще от кого-то гражданского, иначе его сложили бы по-другому. Людмилу охватило возбуждение, ведь она не слышала о своей семье с тех самых пор, как прилетели ящеры. Она уже потеряла надежду, а, может быть, у них все в порядке?
В тусклом свете Людмила не сразу сообразила, что письмо в конверте. Она перевернула его и поднесла поближе к глазам, чтобы посмотреть на обратный адрес. Ей потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, что часть его написана латинскими буквами, а часть старательно выведенными печатными русскими.
И тут она посмотрела на марку. Если бы год назад кто-нибудь сказал ей, что она обрадуется, увидев портрет Адольфа Гитлера, Людмила посчитала бы, что этот человек окончательно выжил из ума или сознательно хочет нанести ей смертельное оскорбление - скорее всего, и то, и другое.
- Гейнрих, - тихонько выдохнула она, постаравшись правильно произнести чужой для русского языка звук в начале имени.
Людмила быстро вскрыла конверт и достала листок бумаги. К своему огромному облегчению она увидела, что Егер почти все написал печатными буквами: Людмила практически не понимала его почерк. Она прочитала:

"Моя дорогая Людмила, надеюсь, ты в полном порядке, жива и здорова, и мое письмо тебя отыщет. Буду просить всех святых, чтобы отыскало".

Людмила представила себе, как дрогнул уголок его рта, когда он написал эти слова. Она так ясно его видела, что только сейчас поняла, как сильно по нему соскучилась.

"Я выполнял задание в городе, имя которого не имею права называть вслух, иначе цензору придется вооружиться бритвой и вырезать кусок из моего послания к тебе. Через несколько дней я отправляюсь в танковый полк, о нем я тоже не могу ничего сообщить. Лучше бы я вернулся к тебе, или ты ко мне. Ведь на самолете намного легче путешествовать, чем на лошади или даже в танке".

Людмила вспомнила рассказы Егера о том, как он путешествовал верхом на лошади по Польше, занятой ящерами. По сравнению с этим все, что она делала на своем У-2, казалось детскими игрушками.

"Мне жаль, что мы не вместе. Даже когда все хорошо, нам так мало отпущено времени на этой земле, а ведь сейчас идет война, и о многом прекрасном приходится забыть. Но без нее мы с тобой никогда бы не встретились. Так что, оказывается, и в войне есть что-то хорошее".

- Да, есть, - прошептала Людмила.
Завести роман с врагом не слишком умный поступок (наверное, Егер тоже так думал), но она никак не могла заставить себя относиться к происшедшему, как к чему-то плохому или постыдному. Дальше в письме говорилось:

"Я благодарю тебя за то, что ты присматриваешь за моим товарищем Георгом Шульцем; твоя страна так велика, что только благодаря счастливой случайности он оказался на одной с тобой базе. Передай ему от меня привет. Надеюсь, у него все в порядке".

Людмила не знала, смеяться или плакать. У Шульца все в полном порядке, и она действительно за ним присматривает, а он мечтает только об одном - затащить ее к себе в постель. Может быть, ему станет стыдно, если она покажет ему письмо Егера. Впрочем, никто не заставляет ее принимать решение сейчас. Ей очень хотелось поскорее дочитать письмо и хоть немного поспать. Все остальное подождет.

"Если судьба будет благосклонна, мы снова встретимся, когда наступит мир. Если война не закончится, мы встретимся, несмотря на нее. Она не может быть столь жестокой, чтобы разлучить нас навсегда. С любовью и надеждой на то, что с тобой не случится ничего плохого. Гейнрих".

Людмила сложила письмо и засунула в карман летной куртки. Затем сняла кожаный шлем и очки. Дальше она раздеваться не стала, оставила даже валенки, потому что в бараке было холодно. Она быстро улеглась на свой тюфяк, накрылась с головой одеялом и мгновенно заснула.
Когда на следующее утро Людмила проснулась, она обнаружила, что спала, засунув руку в карман, в котором лежало письмо. Она улыбнулась и решила немедленно на него ответить. А покажет ли она его Шульцу... что же, потом будет видно. Скорее всего, покажет, но не сейчас, а когда они оба немного успокоятся и перестанут сердиться друг на друга. И тут Людмила вспомнила, что так и не доложила полковнику Карпову об артиллерийской батарее ящеров.
* * *
Охранник-ниппонец вручил Теэрцу обед. Тот вежливо поклонился в знак благодарности, одновременно наставив один глазной бугорок на содержимое миски, чтобы посмотреть, что ему принесли. И чуть не зашипел от удовольствия: рядом с рисом лежали большие куски какого-то мяса. Большие Уроды в последнее время стали лучше его кормить; опустошив миску, он практически насытился.
Теэрц пытался понять, чего от него хотят Большие Уроды. Плен научил его, что они никому не делают ничего хорошего просто так. До настоящего момента они вообще ничего хорошего ему не делали. Перемена в их поведении вызывала у него серьезные опасения.
Его размышления прервало появление майора Окамото и охранника с каменным лицом и винтовкой в руках. Окамото говорил на языке Расы.
- Пойдешь со мной, - приказал он.
- Будет исполнено, недосягаемый господин, - ответил Теэрц, который всегда покидал свою камеру с огромным облегчением.
Теперь он держался на ногах гораздо более уверенно, чем раньше; поднимаясь вверх по лестнице в комнату для допросов в тюрьме Нагасаки, Теэрц размышлял о том, что это приятное физическое упражнение, а не тяжелый физический труд.
"Просто поразительно, что делает с самцом приличное питание", - подумал он.
Поджидавшие их ниппонцы были одеты в белые халаты ученых. Большой Урод, занимавший центральное кресло, что-то сказал, и Окамото перевел:
- Сегодня доктор Нишина хочет обсудить природу бомб, при помощи которых Раса уничтожила Берлин и Вашингтон.
- Пожалуйста, - добродушно согласился Теэрц. - Бомбы сделаны из урана. Если вы не знаете, что такое уран, я вам скажу - девяносто второй элемент периодической таблицы.
Он позволил себе немного раскрыть пасть от удовольствия. Большие Уроды такие варвары! Конечно же, они не имеют ни малейшего представления, о чем он говорит.
Окамото перевел его ответ ниппонским ученым, они некоторое время что-то между собой обсуждали, а потом майор сказал, обращаясь к Теэрцу:
- Я не знаю необходимой терминологии, чтобы правильно поставить необходимые вопросы и прошу тебя помочь мне, а, кроме того, по возможности, попытаться понять нас и без терминов.
- Будет исполнено, недосягаемый господин, - по-прежнему дружелюбно ответил Теэрц.
- Хорошо.
Окамото задумался; лицо Большого Урода, точно сделанное из резины, отражало его мысли и сомнения. Наконец, он проговорил:
- Доктор Нишина хочет знать, при помощи какого процесса Раса отделяет легкий, взрывной уран от обычного, тяжелого.
У Теэрца возникло ощущение, будто в мягком кусочке мяса ему неожиданно попалась острая кость. Даже в самых диких кошмарах - несколько раз после пленения его посещали невыносимо ужасные видения - он не мог предположить, что Большим Уродам известно хоть что-нибудь про атомную энергию и уж, тем более, про уран. Если это правда... Вдруг Теэрц понял, что тосевиты представляют для Расы реальную опасность. Раньше он думал, что они всего лишь отсталые дикари, от которых следует ждать мелких неприятностей, но не более того. Обращаясь к Окамото, он проговорил:
- Скажите ученому доктору Нишине, что я не имею ни малейшего представления о том, какие процессы он имеет в виду.
Ему стило огромного труда заставить себя не смотреть на инструменты, при помощи которых ниппонцы пытали своих пленников.
Окамото одарил его злобным взглядом - Теэрцу уже довелось видеть такой - но передал его слова Нишине. Тот что-то долго говорил в ответ, время от времени загибая пальцы, совсем как самец Расы
Когда он закончил, Окамото перевел его слова:
- Доктор Нишина говорит, что теоретически имеется несколько возможностей решения поставленной задачи. Среди них следующие - последовательное распределение барьеров для прохождения газа, содержащего уран; нагревание газа до тех пор, пока часть, в которой содержится более легкий уран, не начнет подниматься над другой; применение электромагнита... - Последнее слово оказалось довольно трудным, и Окамото пришлось пуститься в сложные объяснения. - И быстрое центрифугирование с целью выделения более легкого урана. Какой из них применяет Раса?
Теэрц не мог оторвать от него глаз. Он был потрясен даже больше, чем когда Большие Уроды сбили его истребитель. Тогда речь шла только о его собственной судьбе. Сейчас ему приходилось беспокоиться о том, знает ли Раса о планах тосевитов. Конечно, они самые настоящие варвары, но им слишком много известно. Следовательно, Теэрцу необходимо соблюдать крайнюю осторожность, когда он будет отвечать на их вопросы. И постараться сделать все возможное, чтобы не выдать никакой важной информации.
Он так надолго задумался, что Окамото потерял терпение и рявкнул:
- Не пытайся нас обмануть. Отвечай доктору Нишине.
- Извините, недосягаемый господин, - сказал Теэрц и добавил: - Gomen nasai... я искренне сожалею, что заставил вас ждать. Часть проблемы заключается в том, что мне не хватает словарного запаса, чтобы дать вам исчерпывающий ответ, но главная причина - мое невежество, за которое я прошу меня простить. Вы не должны забывать, что я... был всего лишь пилотом. И не имел никакого отношения к урану.
- Ты довольно многословно распространялся на эту тему некоторое время назад, - заявил Окамото. - Ты же ведь не хочешь, чтобы я заподозрил тебя во лжи. Кое-какие из инструментов, которые ты видишь перед собой, очень острые, другие можно нагреть... у нас много разных приспособлений. Может быть, желаешь с ними познакомиться?
- Нет, недосягаемый господин, - задыхаясь, честно ответил Теэрц. - Но я и в самом деле не владею необходимой вам информацией. Я же ведь не физик-ядерщик. Все, что мне известно про самолеты, я вам добровольно рассказал. Но я не специалист в области ядерного оружия. Я учился в школе, когда был маленьким, и обладаю знаниями обычного среднего самца Расы.
- Мне трудно поверить в то, что ты говоришь правду, - заметил Окамото. - Совсем недавно ты нам кое-что сообщил об уране.
"Я даже представить себе не мог, что вам про него известно", - подумал Теэрц.
Его мучили сомнения, поскольку он не понимал, что ему следует сделать, чтобы сохранить свою шкуру в целости и сохранности. Лгать ниппонцам он не мог - кто знает, как далеко они продвинулись в своих исследованиях? Если ученые сообразят, что он водит их за нос, его тут же накажут - причем исключительно болезненно.
- Мне известно, что в ядерном оружии используется не только уран, - сказал он - В некоторых видах необходим еще и водород - но деталей я не знаю.
"Пусть ниппонцы помучаются над решением этого парадокса", - подумал он. - "Как в оружии могут сочетаться самый легкий и самый тяжелый элементы одновременно?"
После того, как Окамото передал его слова ученым, Большие Уроды принялись что-то оживленно обсуждать. Затем Нишина, который явно занимал главенствующее положение, задал Окамото вопрос:
- Получается, что в результате взрыва урана температура повышается до такой степени, что водород ведет себя так же, как на солнце и превращает огромное количество массы в энергию? - спросил майор.
Теэрца охватил самый настоящий ужас. Каждый раз, когда он пытался выбраться из кошмарного положения, в котором оказался, его падение в пропасть становилось все стремительнее. Значит, Большим Уродам известно про реакцию синтеза. С точки зрения Теэрца, продукта цивилизации, шагающей вперед с черепашьей скоростью, знание всегда связано со способностью претворить его в жизнь. А если тосевиты в состоянии сделать водородную бомбу...
- Отвечай ученому доктору Нишине! - резкий голос майора Окамото вывел Теэрца из тоскливой задумчивости.
- Прошу меня простить, недосягаемый господин, - поспешно проговорил Теэрц. - Да, ученый доктор совершенно прав.
Вот и все. Он сделал то, чего делать было нельзя ни в коем случае. Теперь следует ждать, что ниппонцы в любой момент применят ядерное оружие против представителей Расы, захвативших континент - Теэрц рассматривал его как большой остров; он привык к тому, что воду окружает земля. А не наоборот.
Он услышал, как Окамото подтвердил догадку ученых, передав им его ответ. Холод сковал все существо Теэрца, погрузившегося в печальные раздумья. Ниппонцы больше в нем не нуждаются. Судя по их вопросам, они выяснили все, что хотели, и собираются применить свои новые знания на практике.
- Вернемся к вопросу про более легкий уран, который является взрывчатым веществом, в отличие от других, стандартных типов, - сказал Нишина. - Нам не удалось его получить; по правде говоря, мы приступили к экспериментам совсем недавно. Вот почему мы намерены узнать у тебя, каким образом вы решаете данную проблему.
Теэрц не сразу понял, что он имеет в виду. Представители Расы испытали настоящее потрясение, когда они прилетели на Тосев-3 и обнаружили, насколько далеко Большие Уроды продвинулись в своем развитии. Перед тем, как Теэрц попал в плен, среди пилотов ходило много разговоров на эту тему. Раса не предполагала встретить здесь никакого сопротивления, но против ожиданий тосевиты не пожелали сдаться на милость победителя. Конечно, их действия не слишком эффективны, да и технике далеко до совершенства, но это их не останавливает, и они яростно рвутся в бой. Как им удалось построить боевые самолеты всего за восемьсот местных лет, прошедших со времени разведывательной экспедиции, оставалось загадкой.
Впервые Теэрцу показалось, что он начал понимать тосевитов. Раса сознательно вносила изменения в свою жизнь очень медленно. Когда делалось какое-то открытие, специалисты по экстраполяции производили сложнейшие вычисления, целью которых являлось выяснить заранее, как оно повлияет на жизнь общества, где давно царят стабильность и порядок. Главная задача ученых состояла в том, чтобы минимизировать отрицательные аспекты, не теряя при этом преимуществ изучаемого метода или устройства.
У Больших Уродов все устроено иначе. Узнав что-то новое, они хватаются за свое открытие обеими руками и мусолят его до тех пор, пока оно не потеряет аромата. Им плевать на то, к каким последствиям приведет их деятельность через пять поколений - или пять лет. Они хотят получить все преимущества _немедленно_, а будущие проблемы откладывают на потом.
При таком отношении к жизни они рано или поздно сами себя уничтожат. Но сейчас они представляют для Расы чрезвычайно серьезную опасность.
- Я уже тебя предупреждал, чтобы ты не отнимал у нас время, пытаясь похитрее обмануть, - сказал майор Окамото. - Немедленно выкладывай доктору Нишине всю правду.
- Насколько мне известно, недосягаемый господин, правда заключается в том, что мы не прибегаем ни к одному из перечисленных вами методов, - ответил Теэрц, и Окамото поднял руку, собираясь его ударить. Опасаясь, что его подвергнут таким страшным пыткам, каких ему еще не довелось испытать, Теэрц быстро проговорил: - Мы используем более тяжелый вид урана - он называется изотоп.
- Как вы это делаете? - спросил Окамото после короткого диалога с ниппонскими учеными. - Доктор Нишина утверждает, что более тяжелый изотоп не может взорваться.
- Есть другой элемент, номер девяносто четыре. Его не существует в природе. Мы получаем его из более тяжелого невзрывчатого изотопа урана - доктор Нишина совершенно прав. Мы используем в наших бомбах его.
- Мне кажется, ты лжешь. Даю слово, тебя ждет суровое наказание, - заявил Окамото, однако, слова Теэрца Большим Уродам в белых халатах перевел.
Они тут же заговорили все одновременно, но Мишина собрал их мнения воедино и передал ответ майору Окамото
- По-видимому, я ошибся, - сказал тот Теэрцу. - Доктор Нишина сообщил мне, что американцы открыли элемент, о котором ты говоришь, и дали ему имя - плутоний. Ты поможешь нам его получить.
- Кроме того, что я уже сказал, мне больше почти ничего не известно, - прошептал Теэрц.
Ему казалось, что он уже никогда не выберется из пучин отчаяния, в которые погрузился Каждый раз, когда он говорил ниппонцам что-то новое, его охватывала надежда, что технические трудности заставят их отступить, уйти с дороги, ведущей к изобретению ядерного оружия.
Он мечтал о том, чтобы на Нагасаки упала плутониевая бомба Нет, это, конечно же, невозможно!

Глава VI
"ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЧАГУОТЕР, НАСЕЛЕНИЕ 286 ЧЕЛОВЕК" - гласила надпись на щите.
Увидев ее, полковник Лесли Гроувс покачал головой.
- Чагуотер, - проворчал он. - Интересно, с какой стати он так называется? [Чагуотер (Chugwater, англ ) - в буквальном переводе "пыхтящая вода"].
Капитан Ране Ауэрбах прочитал другую часть вывески:
- Население 286 человек. Лучше бы назвали его "Дыра".
Однако Гроувс смотрел в будущее. Офицер-кавалерист, конечно, прав. Городок не сильно соответствует своему статусу, но зато вокруг него бродят стада скота, который щиплет травку на полях. Сейчас в конце зимы животные, разумеется, не слишком в теле, но им все-таки удается находить себе пропитание. Значит, здесь нет проблем с продовольствием.
Из домов высыпали горожане, чтобы поглазеть на необычное зрелище - целый кавалерийский эскадрон, заполнивший узкие улицы. Однако, казалось, особого впечатления появление военных на них не произвело - в отличие от Монтаны и Вайоминга. Какой-то мальчишка в потертых джинсах сказал мужчине в рабочем комбинезоне:
- Парад на прошлой неделе мне понравился больше.
- У вас неделю назад состоялся парад? - спросил Гроувс приземистого мужчину в черном пиджаке, белой рубашке и галстуке - явно представителя местных властей.
- Ясное дело. - Мужчина выплюнул на мостовую табачный сок. Гроувс позавидовал тому, что у него есть табак, хотя бы в таком виде. А тот тем временем продолжал: - Тогда не хватало только духового оркестра. Куча телег, солдаты, какие-то иностранцы, которые ужасно смешно разговаривали по-нашему... и даже парочка ящеров - ну и дурацкий у них видок! Ни за что не сказал бы, что от них может быть столько неприятностей.
- Да, вы правы.
Гроувса охватило волнение. Похоже, тут проехала Металлургическая лаборатория в полном составе. Если он отстает от них всего на пару недель, они уже, наверное, в Колорадо и скоро будут в Денвере. Может быть, даже удастся догнать их прежде, чем они туда доберутся. Чтобы подтвердить свою догадку, Гроувс спросил:
- А они не говорили, куда направляются?
- Не-е-е, - протянул приземистый мужчина. - По правде говоря, те ребята все больше помалкивали. Но вели себя дружелюбно. - Он выпятил грудь, однако, живот все равно выступал больше, и заявил: - Я поженил одну парочку.
Тощий жилистый парень, похожий на ковбоя, фыркнул:
- Давай, расскажи им, Гудок, как ты порезвился с невестой.
- Вали к черту, Фритци, - ответил толстяк по имени Гудок.
"Ковбой по имени Фритци?" - подумал Гроувс.
Но прежде чем он успел как следует удивиться, Гудок повернулся к нему и заявил: - Я бы, конечно, не против. Уж очень она была хорошенькая. Кажется, вдова. Но капрал, за которого она вышла, выбил бы мне все зубы, посмотри я на нее хотя бы краешком глаза.
- И поделом тебе, - Фритци совсем не по-ковбойски захихикал.
- Да заткнись ты! - разозлился Гудок, а потом, повернувшись к Гроувсу, сказал: - Итак, я не знаю, кто они такие, полковник. Мне известно только, что они направились на юг. Думаю, в сторону Денвера, а не Шайенна.
- Большое спасибо. Вы нам очень помогли, - поблагодарил его Гроувс.
Если речь идет не о компании Чикагского университета, он съест свою шляпу. Он в рекордно короткий срок проехал по Канаде, затем миновал Монтану и Вайоминг - гораздо быстрее, чем физики двигались на запад по Великой равнине. Конечно, у него всего один фургон, да и тот практически пустой, в то время как они вынуждены ехать очень медленно. К тому же им, в отличие от его маленького отряда, приходится постоянно решать проблему фуража. Если ты не в состоянии разобраться с многочисленными задачами, которые ставит перед тобой дальняя дорога, какой же ты армейский инженер?
- Вы тут заночуете? - спросил Гудок. - Тогда мы заколем для вас упитанного тельца, как советует Писание. Кроме того, между нами и Шайенном нет ничего - только мили, мили, мили и мили равнин.
Гроувс посмотрел на Ауэрбаха. Тот ответил ему выразительным взглядом, словно хотел сказать: "Вы тут начальник".
- Я знаю, жизнь сейчас нелегкая, мистер э-э-э...
- Джошуа Самнер, но вы можете называть меня Гудок, как все тут. У нас достаточно еды, по крайней мере, пока. Накормим вас отличным бифштексом со свеклой. Клянусь Богом, вы будете есть свеклу до тех пор, пока у вас глаза не покраснеют - в прошлом году мы собрали потрясающий урожай. В нескольких милях отсюда, прямо по дороге, живет семья с Украины. Они научили нас готовить блюдо, которое они называют "борщ" - свекла, сметана и что-то еще... не знаю, что. Получается гораздо вкуснее того, что мы делали из свеклы раньше. Можете поверить мне на слово.
Гроувс без особого энтузиазма относился к свекле - со сметаной, или без. Но он знал, что дальше на юг по Восемьдесят седьмому шоссе он вряд ли получит что-нибудь лучше.
- Спасибо, э-э-э... Гудок. Тогда мы остаемся, если вы, ребята, не против.
Никто в пределах слышимости не произнес ни единого звука против. Капитан Ауэрбах поднял руку. Кавалерийский эскадрон натянул поводья. Гроувс подумал, что старики, стоящие на улице, наверное, видели в своем городе кавалерию только в начале века. Ему совсем не понравилась ассоциация. Получалось, что ящеры вынудили Соединенные Штаты - и весь мир - вернуться назад в прошлое.
Впрочем, мрачные мысли куда-то подевались после хорошего куска жирного, в меру прожаренного на огне бифштекса. Он съел миску борща, главным образом потому, что его принесла хорошенькая блондинка лет восемнадцати. Борщ оказался совсем не так плох, как ожидал полковник, хотя сам он вряд ли выбрал бы такое блюдо. Кто-то в Чагуотере делал домашнее пиво, причем гораздо более высокого качества, чем продукция пивоваренного завода в Милуоки.
Гудок Самнер совмещал обязанности шерифа, мирового судьи и начальника почты в одном лице. Он не отходил от Гроувса, потому ли, что оба они возглавляли свои отряды, или потому, что были одинаковой комплекции.
- Ну, и что привело вас сюда? - спросил Гудок.
- Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос, дружище, - сказал Гроувс. - Чем меньше я болтаю языком, тем меньше у ящеров шансов пронюхать о том, что им знать не полагается.
- Будто я стану им рассказывать! - возмутился Самнер.
- Мистер Самнер, я же не знаю, с кем вы поделитесь тем, что услышите от меня, кому сообщит об услышанном ваш собеседник, и так далее, - объяснил Гроувс. - Я знаю только одно - Президент Рузвельт _лично_ приказал мне хранить мою миссию в тайне. И я намерен выполнить его распоряжение.
- Сам Президент, говорите? - Глаза Самнера округлились. - Значит, дело важное. - Он чуть склонил голову набок и внимательно посмотрел на Гроувса из-под широких полей своей ковбойской шляпы. Лицо Гроувса ничего не выражало. Примерно через минуту Самнер сердито проворчал: - Черт подери, полковник, хорошо, что я не играю с вами в покер. Отправили бы меня домой в одних подштанниках.
- Гудок, если я говорю, что не могу ничего сказать, значит, я и в самом деле не могу, - попытался успокоить его Гроувс.
- Дело в том, что маленькие городки, вроде нашего, живут за счет сплетен Если нам не удается узнать ничего интересного, мы медленно скукоживаемся и умираем, - пояснил Самнер. - Парни, что побывали тут пару недель назад, тоже держали рот на замке, совсем как вы. Нам не удалось вытянуть из них ни слова. Столько народа проехало через наш город, а мы даже представления не имеем о том, что тут происходит. Невыносимо!
- Мистер Самнер, очень даже может быть, что ни вам, ни вашему Чагуотеру и не стоит ничего знать, - заявил Гроувс и поморщился, рассердившись на самого себя.
Ему не следовало и _этого_ говорить. Интересно, сколько кружек домашнего пива он выпил? Он тут же успокоил себя тем, что ему удалось кое-что узнать у Самнера. Если компания, проехавшая через Чагуотер, вела себя так же сдержанно, как и его отряд, можно не сомневаться, что они из Металлургической лаборатории.
- Проклятье, приятель, - сказал мировой судья, - среди тех парней даже был итальяшка. А разве они не считаются самыми главными болтунами в мире? Но только не этот, поверь мне, братишка! Такой симпатяга, уж можешь не сомневаться, но спроси у него который час - ни за что не ответит. Ничего себе итальяшка!
"Умница", - подумал Гроувс.
Похоже, речь идет об Энрико Ферми... получается, он не ошибся.
- Один раз только и повел себя как человек, - продолжал Самнер. - Он был шафером на свадьбе, помните, я говорил... и так крепко поцеловал невесту, у меня аж дух захватило! А его собственная жена - настоящая куколка - стояла рядом и на него смотрела. Вот это по-итальянски!
- Может быть.
Гроувсу стало интересно, где Самнер набрался своих идей по поводу итальянцев и того, как они должны себя вести. Уж, наверное, не в огромном городе под названием Чагуотер, штат Вайоминг. По крайней мере, Гроувс не видел здесь ни одного итальянца.
Как бы там не обстояло дело с представителями южных национальностей, Самнер дураком не был и прекрасно видел все, что попадало в поле его зрения. Кивнув Гроувсу, он сказал:
- Складывается впечатление, что ваше дело, уж не знаю, в чем оно заключается - и не собираюсь больше спрашивать - каким-то образом связано с той компанией, что побывала тут перед вами. Мы не видели здесь людей из внешнего мира с тех самых пор, как год назад все перевернулось с ног на голову. И вдруг два больших отряда... оба направляются в одну сторону, практически друг за другом!.. совпадение?
- Мистер Самнер, я не говорю "да" и не говорю "нет". Я только утверждаю, что всем - вам, мне и вашей округе - будет лучше, если вы перестанете задавать мне подобные вопросы.
Гроувс был настоящим военным, и для него вопросы безопасности стали такими же естественными, как и необходимость дышать. Однако гражданские люди не понимали таких простых вещей, они мыслили иначе. Самнер потер пальцем переносицу и подмигнул Гроувсу, словно тот, наконец, сказал ему все, что он хотел знать.
Гроувс мрачно потягивал домашнее пиво и думал о том, что, скорее всего, так и произошло.
* * *
- Ах, весеннее равноденствие, - вскричал Кен Эмбри. - Начало теплой погоды, птички, цветы...
- Да, заткнись ты, - возмутился Джордж Бэгнолл.
Вокруг губ обоих англичан собирались маленькие облачка пара. Конечно, по календарю весеннее равноденствие уже наступило, но зима все еще держала Псков своей железной хваткой. Приближался рассвет, и небо, обрамленное высокими кронами сосен, которые, казалось, тянутся в бесконечность, начало сереть. На востоке сверкала Венера, а чуть над ней тускло-желтым светом горел Сатурн. На западе полная луна медленно клонилась к земле. Глядя в ту сторону, Бэгнолл вдруг с тоской вспомнил Британию и подумал, что, возможно, больше никогда ее не увидит.
Эмбри вздохнул, и его лицо тут же окутали клубы ледяного тумана.
- Тот факт, что меня сослали в пехоту, не очень радует, - заявил он.
- И меня тоже, - согласился с ним Бэгнолл. - Вот что значит быть внештатным сотрудником. Джонсу не дали в руки оружие, чтобы он мог с честью отдать свою жизнь за страну и короля. Нет, они хотят, чтобы он рассказал им все, что ему известно про его любимые радарные установки. А мы, без "Ланкастеров", всего лишь люди.
- Только не за страну и короля, а за Родину и комиссара - не забывай, где мы находимся, - напомнил ему Эмбри. - Лично я считаю, что лучше бы мы прошли соответствующую переподготовку и могли участвовать в боевых операциях на самолетах Красной армии. В конце концов, мы ведь ветераны военно-воздушных сил.
- Я и сам на это надеялся, - сказал Бэгнолл. - Проблема в том, что на всей территории вокруг Пскова в Красной армии не осталось ни одного самолета. А если их нет, о какой переподготовке может идти речь?
- Уж, конечно. - Эмбри натянул поглубже вязаный шлем, который не прикрывал нос и рот, но зато грел шею. - Да и железная шляпка, что нам выдали, мне тоже совсем не нравится.
- Ну так не носи ее. Я тоже от своей каски не в восторге.
Вместе с винтовками типа "Маузер" оба англичанина получили немецкие каски. Как только Бэгнолл надевал на голову железный котелок со свастикой, ему сразу становилось нехорошо: среди прочего, он боялся, что какой-нибудь русский солдат, ненавидящий немцев больше, чем ящеров, примет его за врага и, не долго думая, пристрелит.
- А бросить жалко, - задумчиво проговорил Эмбри. - Сразу вспоминается предыдущая война, когда солдаты воевали вообще без касок.
- Да, трудная дилемма, - согласился с ним Бэгнолл.
Ему совсем не хотелось вспоминать о жертвах Первой мировой войны, а мысли о том, что тогда еще не изобрели каски, казалась чудовищной.
К ним подошел Альф Уайт в немецкой каске на голове, и от этого вид у него сделался неприятно немецкий.
- Ну что, ребята, хотите узнать, как воевали наши отцы? - спросил он.
- Да провались они пропадом, - проворчал Бэгнолл и принялся притаптывать ногами.
Русские валенки отлично грели, и Бэгнолл с радостью поменял на них свои форменные сапоги.
Небольшие группы людей начали собираться на рыночной площади Пскова, тихонько переговариваясь между собой по-русски или по-немецки. Очень необычное сборище, а звучащие тут и там женские голоса делали его еще более странным.
Спасаясь от холода, женщины оделись так же тепло, как и мужчины. Указав на одну из них, Эмбри проговорил:
- Не очень-то они похожи на Джейн, верно?
- Ах, Джейн, - протянул Бэгнолл.
Они с Альфом Уайтом дружно вздохнули, вспомнив роскошную блондинку из стрип-комиксов "Дейли миррор", которая всегда была, скорее, раздета, чем одета.
- Наверное, даже Джейн постаралась бы здесь одеться потеплее, - продолжал Бэгнолл. - Впрочем, сомневаюсь, что русские в наряде Джейн меня бы возбудили. Большинство из тех, что мне довелось видеть, либо сидели за рулем грузовика, либо работали грузчиками.
- Точно, - согласился с ним Уайт - Кошмарное место. Трое англичан мрачно закивали головами.
Несколько минут спустя офицеры - или, по крайней мере, командиры - повели отряд за собой. Тяжелая винтовка Бэгнолла с каждым новым шагом колотила его по плечу, и у него мгновенно возникло ощущение, будто он стал каким-то кособоким. Потом он понял, что это не так уж и страшно. А примерно через милю вообще перестал обращать на такие мелочи внимание.
Бэгнолл предполагал, что непременно увидит разницу между тем, как сражаются русские и немцы. Немцы славились точностью и исполнительностью, в то время как Красная армия гордилась своей храбростью, отвагой и равнодушием к внешнему виду. Довольно скоро он понял, чего стоят привычные клише. Порой ему даже не удавалось отличить одних от других. Многие русские партизаны воевали захваченным у немцев оружием, а те, в свою очередь, не гнушались пополнять свои запасы тем, что производилось на советских заводах.
Они даже передвигались по местности одинаково, длинной цепью, которая становилась все более растянутой по мере того, как поднималось солнце.
- Пожалуй, стоит последовать их примеру, - сказал Бэгнолл. - У них больше опыта, чем у нас.
- Это, наверное, для того, чтобы минимизировать потери, если отряд попадет под обстрел с воздуха, - заметил Кен Эмбри.
- Если _мы_ попадем под обстрел с воздуха, ты хотел сказать, - поправил его Альф Уайт.
Не сговариваясь, летчики быстро разошлись в разные стороны.
Довольно скоро они вошли в лес южнее Пскова. У Бэгнолла, привыкшего к аккуратным ухоженным лесам Англии, возникло ощущение, будто он попал в другой мир. За деревьями никто никогда не ухаживал. Более того, он был готов побиться об заклад, что здесь вообще не ступала нога человека. Сосны и елки не подпускали к себе незваных гостей, хлестали их своими темными ветками с острыми иголками, будто хотели только одного на свете - чтобы они поскорее убрались восвояси. Каждый раз, когда Бэгнолл видел среди сердитых хвойных деревьев белый березовый ствол, он смотрел на него с изумлением и жалостью. Березы напоминали ему обнаженных женщин (он снова подумал о Джейн), окруженных мрачными матронами, укутанными в теплые одежды.
Где-то вдалеке раздался вой.
- Волк? - спросил Бэгнолл и покрепче сжал в руках винтовку, только через несколько секунд сообразив, что в настоящий момент им ничто не угрожает. В Англии волков вывели около четырехсот лет назад, но он отреагировал на звук инстинктивно - заговорила кровь предков.
- Далеко мы забрались от родных берегов, правда? - нервно хихикнув, сказал Уайт; он тоже вздрогнул, когда услышал волчий вой.
- Да уж, чертовски далеко, - согласился с ним Бэгнолл.
Мысли о доме причиняли ему нестерпимую боль, и потому он старался вспоминать об Англии как можно реже. Пострадавшая от обстрелов, голодная родина казалась ему бесконечно ближе, чем разрушенный Псков, поделенный между большевиками и нацистами, или этот мрачный первобытный лес.
Когда они оказались среди деревьев, колючий, непрестанный ветер слегка успокоился, и Бэгнолл немного согрелся. После того, как "Ланкастер" приземлился неподалеку от Пскова, такие счастливые моменты выпадали совсем не часто. А Джером Джонс говорил, что город славится своим мягким климатом. Тяжело шагая по снегу и ни на минуту не забывая, что уже началась весна, Бэгнолл, проклинал его за вранье - по крайней мере, с точки зрения настоящего лондонца.
"Интересно, здесь, вообще, весна бывает?" - подумал он.
- А какое у нас задание? - спросил Уайт.
- Вчера вечером я разговаривал с одним немцем.
Бэгнолл немного помолчал, и не только затем, чтобы отдышаться. Он плохо знал немецкий и совсем не понимал по-русски, так что, предпочитал общаться с представителями Вермахта, а не законными хозяевами Пскова. Его это немного беспокоило. Он привык думать, что немцы - враги, и любые контакты с ними считал предательством, даже учитывая тот факт, что они любили ящеров не больше, чем он сам.
- И что сказал твой немец? - спросил Уайт, когда Бэгнолл замолчал.
- Примерно в двадцати пяти километрах к югу от Пскова имеется... я не знаю, как он правильно называется... что-то, вроде наблюдательного поста ящеров, - сказал Бэгнолл. - Мы собираемся его навестить.
- Двадцать пять километров? - Будучи авиационным штурманом, Уайт легко переходил от одной системы мер к другой. - Мы должны пройти _пятнадцать миль_ по снегу, а потом принять участие в сражении? К тому времени, как мы доберемся до места, наступит ночь.
- Насколько я понимаю, командование как раз на это и рассчитывает, - сказал Бэгнолл.
Возмущенный тон Уайта в очередной раз показал, насколько легкой была война для Англии. Немцы и, насколько понял Бэгнолл, русские отнеслись к необходимости дальнего перехода совершенно спокойно - так надо, и все! Им приходилось принимать участие в гораздо более трудных марш-бросках, когда они воевали друг с другом прошлой зимой.
Шагая вперед, Бэгнолл грустно жевал замерзший черный хлеб. Когда он остановился возле березы, чтобы облегчиться, вдалеке раздался вой самолета ящеров. Он замер на месте, отчаянно пытаясь понять, удалось ли ящерам их заметить. Деревья служили отличным укрытием, а большинство членов отряда надели поверх одежды белые маскхалаты. У него даже каска была покрашена белой краской.
Руководители боевой группы (по крайней мере, так назвал их отряд немец, с которым Бэгнолл разговаривал вчера) решили не рисковать Они быстро приказали бойцам рассредоточиться еще больше, чем раньше. Бэгнолл подчинился, но никак не мог отделаться от неприятного чувства. Ему казалось, что нет ничего страшнее, чем сражаться в этом неприветливом лесу. А вдруг он заблудится? Ему стало нехорошо.
Они шагали все вперед и вперед. Бэгноллу казалось, что позади осталось не меньше сотни миль. Разве сможет он принять полноценное участие в сражении после такого перехода? Немцы и русские держались так, будто ничего особенного не происходило. Британский пехотинец, наверное, вел бы себя точно так же, но служащие ВВС попадали на поле боя в самолетах. Находясь в "Ланкастере", Бэгнолл мог делать вещи, которые пехоте и не снились. Но теперь он понял, что у медали есть и оборотная сторона.
Солнце медленно путешествовало по небу, тени начали удлиняться, стали темнее. Каким-то непонятным самому Бэгноллу образом ему удавалось не отставать Когда наступили сумерки, он увидел, что солдаты, шагавшие впереди, легли на животы и поползли. Он последовал их примеру. Сквозь ветки он разглядел несколько домиков - нет, скорее, сараев - стоявших прямо посреди поляны.
- Это? - шепотом спросил он.
- А я откуда знаю, черт подери? - так же шепотом ответил Кен Эмбри. - Только мне почему-то кажется, что нас здесь чаем не угостят.
Бэгнолл сомневался, что тут слышали о хорошем чае. Судя по тому, как выглядела деревенька, ее жители, скорее всего, не знали о том, что царя свергли, и наступила новая эра. Деревянные домики, крытые соломой, казалось, сошли прямо со страниц романов Толстого. Единственным указанием на то, что на дворе двадцатый век, являлась колючая проволока, окружавшая несколько домов. Ни людей, ни ящеров видно не было.
- Что-то тут не так. Слишком уж просто... - сказал Бэгнолл.
- А я бы не возражал, - ответил Эмбри. - Кто сказал, что обязательно должно быть трудно? Мы...
Его перебил негромкий звук невдалеке - БАХ!
Бэгнолл уже давно потерял счет своим боевым вылетам, не раз побывал под противовоздушным огнем, но сейчас впервые в жизни принимал участие в наземном сражении.
Миномет выстрелил еще раз, и еще - Бэгнолл не знал, кто его заряжает, немцы или русские, но работали они быстро.
В воздух поднялся фонтан снега и земли, когда снаряд угодил в цель. Один из деревянных домов загорелся, а в следующее мгновение веселое пламя поглотило крошечное строение. Люди в белом начали спрыгивать с деревьев, выскочили на поляну. Бэгнолл подумал, что лично у него нет никакой уверенности в том, что в деревне действительно располагается передовой пост ящеров.
Бэгнолл выстрелил из "Маузера", передернул затвор, выстрелил еще раз. Он учился стрелять из "Ли Энфилда" и предпочитал это оружие всякому другому, в том числе и тому, что держал сейчас в руках. Затвор "Маузера" выступал и до него было трудно достать пальцем, что заметно замедляло стрельбу. Кроме того, в магазине немецкой винтовки имелось не десять, а пять пуль.
Через несколько секунд огонь открыли остальные винтовки и несколько автоматов. Однако в деревне по-прежнему царила тишина. Бэгнолл уже больше не сомневался, что врага здесь нет. Его переполняли облегчение и злость одновременно - облегчение от того, что ему больше не угрожает опасность, а ярость из-за того, что он, выбиваясь из сил, тащился сюда по снегу целый день.
И тут один из бойцов в белом маскхалате взлетел в воздух - он наступил на мину, и его буквально разорвало на части. А в следующее мгновение ящеры повели ответный огонь сразу из нескольких домов. Наступающие с победными криками солдаты, стали падать, словно подкошенные.
Пули врезались в снег между Бэгноллом и Эмбри, в стволы деревьев, за которыми они прятались. Бэгнолл прижался к замерзшей земле, словно нежный любовник к возлюбленной. Открывать ответный огонь не входило в его намерения. Он пришел к выводу, что сражение на земле не имеет ничего общего с воздушным боем - здесь намного страшнее. Находясь на борту самолета, ты сбрасываешь бомбы на головы людей, копошащихся где-то там, внизу, в тысячах миль от тебя. Они, конечно же, отстреливаются, но стараются попасть в твой самолет, а не в чудесного, незаменимого тебя. Даже истребители гонятся не лично за тобой - их цель уничтожить машину, а твои стрелки в свою очередь делают все, чтобы попасть в них. Если же твой самолет падает, ты можешь выпрыгнуть с парашютом и спастись.
Тут бой идет не между машинами. Ящеры старались проделать огромные дыры в твоем теле, заставить тебя кричать от боли, истечь кровью, а потом умереть. Нужно заметить, что действовали они чрезвычайно умело и эффективно. У каждого ящера, засевшего в деревне, имелось автоматическое оружие, которое выплевывало столько же пуль, сколько автоматы атакующих, и намного больше, чем винтовки, вроде той, что держал в руках Бэгнолл. Он почувствовал себя африканцем из книги Киплинга, выступившим против британской регулярной армии.
Только здесь, если ты хочешь остаться в живых, ни в коем случае нельзя открыто идти в наступление. Русские и немцы, предпринявшие несколько попыток, лежали на снегу - растерзанные минами или застреленные ящерами из автоматов. Те немногие, что по-прежнему оставались в строю, ничего не могли сделать и поспешили укрыться за деревьями.
Бэгнолл повернулся к Эмбри и крикнул:
- Мне кажется, мы засунули голову прямо в мясорубку.
- С чего ты это взял, дорогой? - Даже в самый разгар сражения пилоту удалось изобразить высокий пронзительный фальцет.
В сгущающихся сумерках один из домов вдруг сдвинулся с места. Сначала Бэгнолл от удивления принялся тереть глаза, решив, что они сыграли с ним злую шутку. Затем, вспомнил Мусоргского и подумал про бабу Ягу и ее избушку на курьих ножках. Но как только деревянные стены отвалились, он увидел, что дом передвигается на гусеницах.
- Танк! - крикнул он. - Черт подери, тут танк!
По-видимому, русские вопили то же самое, только слово произносили немного иначе. Вскоре к ним присоединились и немцы. Бэгнолл понял и их тоже. А еще он знал, что танк - нет, уже два танка - грозят им серьезными проблемами.
Башни повернулись, и начался жестокий обстрел. Автоматчики тоже открыли огонь, свинцовый дождь пролился на броню танков, высекая из нее искры. Но стрелки могли с таким же успехом палить птичьими перьями - машины ящеров выдерживали удары более тяжелой артиллерии, чем та, что имелась у людей.
А в следующее мгновение экипажи ящеров открыли автоматный огонь, и вспышки выстрелов напомнили Бэгноллу ярких светлячков, порхающих в темной ночи. Замолчал один из пулеметов - немецкий, нового образца, стрелявший с такой скоростью, что возникал непривычно резкий звук, будто могучий великан рвет огромный парус. Через минуту он застучал снова, и Бэгнолл восхитился отвагой того, кто заменил павшего стрелка.
И тут в бой вступило главное орудие одного из танков. Грохот был оглушительным. Бэгноллу, находившемуся примерно в полумиле от него, показалось, будто наступил конец света, а языки пламени, вырвавшиеся из жерла, напомнили о геенне огненной. Пулемет снова смолк, и уже больше не оживал.
Выстрелила пушка другого танка, затем машина чуть замедлила ход... теперь орудие указывало примерно туда, где находился Бэгнолл. Он помчался дальше в лес: сейчас он был готов на что угодно, только бы оставить позади страшный грохот и вой снарядов.
Рядом бежал Кен Эмбри.
- Слушай, а как сказать по-русски "беги, как будто за тобой черти гонятся"? - спросил он.
- Я еще не успел выучить. Только, думаю, партизаны и сами знают, что им делать, - ответил Бэгнолл.
Русские и немцы дружно отступали, их преследовали танки, которые, не переставая, стреляли - складывалось впечатление, что их становится все больше. В воздухе носились осколки снарядов и щепки от деревьев, в которые угодили пули - и те, и другие представляли серьезную опасность.
- Да, разведчики опростоволосились, - заметил Эмбри. - предполагалось, что у них тут пехота и небольшой сторожевой пост. О танках речи не шло.
Бэгнолл только фыркнул. Эмбри говорил об очевидных вещах. Из-за ошибки разведчиков погибли многие. Сейчас он надеялся только на одно - не попасть в их число. На фоне пушечной стрельбы возник другой звук - незнакомый: громкое, ровное гудение, доносившееся откуда-то сверху.
- Что это? - спросил он.
Стоявший рядом Эмбри, пожал плечами. Русские с криками "вертолет!" и "автожир!" бросились врассыпную. К несчастью, ни то, ни другое слово для него ничего не значили.
Где-то на уровне крон деревьев начался обстрел: огненные потоки лились на землю, словно "Катюши" покинули свои привычные места на грузовиках и поднялись в воздух. Начали взрываться ракеты, заполыхал лес. Бэгнолл вопил, точно заблудшая душа, но не слышал даже собственного голоса.
Машина, обстрелявшая их ракетами, не имела ничего общего с обычным самолетом. Она висела в воздухе, словно комар, размером с молодого кита, и косила пулеметным огнем людей, имевших наглость атаковать позиции ящеров. Повсюду носилась шрапнель. Перепуганный до полусмерти, оглушенный Бэгнолл лежал на земле - точно так же он стал бы вести себя во время землетрясения - и молил всех святых, чтобы страшный грохот поскорее закончился.
Но на юге появился еще один вертолет и выпустил две ракеты по партизанам. Обе машины болтались в небе и безжалостно обстреливали лес. А танки тем временем приближались, давя все, что оказывалось у них на пути.
Кто-то пнул Бэгнолла ногой под зад и крикнул:
- Вставай и беги, кретин!
Слова были произнесены по-английски, и, повернув голову, Бэгнолл увидел Эмбри, занесшего ногу для нового удара.
- Я в порядке, - крикнул Бэгнолл и вскочил на ноги.
Адреналин бушевал у него в крови, заставил устремиться вперед, в лес - в эту минуту он напоминал самому себе испуганного оленя. Бэгнолл мчался на север - точнее, в противоположную от танков и вертолетов сторону. Эмбри не отставал. Бэгнолл на бегу спросил:
- А где Альф?
- Боюсь, остался лежать там, - ответил Эмбри.
Это известие потрясло Бэгнолла так, будто в него ударила целая очередь из вражеской машины, висящей в воздухе. Глядя на русских и немцев, сраженных пулями или разорванных на куски минами, он испытывал к ним сострадание. Но потерять члена своей команды оказалось в десять раз тяжелее - словно зенитный снаряд угодил в бок "Ланкастера" и убил бомбардира. А поскольку Уайт _был_ в Пскове одним из трех людей, с которыми Бэгнолл мог поговорить по-английски, он особенно остро ощутил потерю.
Пули продолжали метаться между деревьями, впрочем, теперь, главным образом, позади спасающихся бегством англичан. Танки ящеров преследовали партизан не так упорно, как они ожидали.
- Может быть, не хотят попробовать "коктейль Молотова", который им сбросит на головы устроившийся на дереве партизан, прежде чем они успеют его заметить, - предположил Эмбри, когда Бэгнолл поделился с ним своими наблюдениями.
- Может быть, - согласился с ним борт инженер. - Знаю только, что я боюсь их до смерти.
Пушечный огонь, ракеты и пулеметная стрельба оглушили Бэгнолла, смутно, будто издалека, он слышал крики ужаса и стоны раненых. Один из вертолетов улетел, а за ним и другой, предварительно полив лес последней порцией огня. Бэгнолл посмотрел на запястье, светящиеся стрелки часов показывали, что с момента первых выстрелов прошло всего двадцать минут. Двадцать минут, которые растянулись, превратившись в пылающий ад. Не будучи религиозным человеком, Бэгнолл вдруг подумал, что не знает, сколько же продолжаются настоящие адские муки.
Но в следующее мгновение он вернулся в настоящее, споткнувшись о тело раненого русского, который лежал в луже крови, черной на фоне ночного снега.
- Боже мой! - стонал русский. - Боже мой!..
- Господи! - выдохнул Бэгнолл, сам того не зная, переведя слова раненого. - Кен, иди сюда. Помоги мне. Это женщина.
- Я слышу.
Пилот и Бэгнолл остановились около раненой партизанки. Она прижала руку к боку, пытаясь остановить кровотечение.
Как можно осторожнее. Бэгнолл расстегнул стеганую куртку и кофту, чтобы осмотреть рану. Ему пришлось заставить женщину убрать руку, прежде чем он перевязал рану, взяв бинт из своей аптечки. Она стонала, металась на земле, слабо сопротивлялась попыткам ей помочь.
- Немцы, - стонала несчастная.
- Она думает, что мы немцы, - сказал Эмбри. - Вот, введи ей это. - Он протянул ампулу с морфием.
Делая укол, Бэгнолл подумал, что они только зря тратят драгоценный препарат: женщина все равно не выживет. Повязка уже насквозь промокла. В больнице ее, возможно, спасли бы, но здесь, в ледяной глуши...
- Artzt! - крикнул он по-немецки. - Gibt es Artzt hier? Здесь есть врач?
Никто ему не ответил, словно раненая женщина и они с Эмбри остались одни в лесу. Партизанка вздохнула, когда морфий притупил боль, и через несколько секунд умерла.
- По крайней мере, она ушла спокойно, - сказал Эмбри, и Бэгнолл понял: пилот тоже знал, что женщина не выживет. Он оказал ей последнюю услугу - она умерла без боли.
- Теперь нужно позаботиться о том, чтобы самим остаться в живых, - проговорил Бэгнолл.
Посреди зимнего леса, после разгромного поражения, наглядно продемонстрировавшего, каким образом ящерам удается захватить и удерживать огромные территории, сражаясь с самыми мощными военными державами мира, стоило подумать, как претворить, казалось бы, такой простой план в жизнь.
* * *
- Подходите и посмотрите, какие поразительные вещи выделывает иностранный дьявол, и всего лишь при помощи папки, мяча и перчатки - зазывала Лю Хань - Подходите и посмотрите! Подходите!
Циркачи и представители шоу-бизнеса пользовались огромным успехом в лагере беженцев. Бобби Фьоре подбросил кожаный мяч, который сам смастерил, и легко ударил его своей особенной палкой - он называл ее _бита_. Мяч взмыл в воздух на несколько футов и вертикально упал на землю. Насвистывая какой-то веселый мотивчик, он ударил его снова и снова, и снова.
- Видите? - показала на него Лю Хань. - Иностранный дьявол жонглирует без помощи рук!
Толпа разразилась аплодисментами. Несколько человек бросили монетки в миску, стоявшую у ног Лю Хань. Другие зрители складывали на подстилку рядом с миской рисовые лепешки и овощи. Все отлично понимали, что тот, кто их развлекает, должен есть, иначе он не сможет больше выступать.
Когда поток подношений иссяк, Бобби Фьоре подбросил мяч в последний раз, поймал его свободной рукой и посмотрел на Лю Хань. Она окинула толпу взглядом и спросила:
- Кто хочет посоревноваться с иностранным дьяволом и выставить его на посмешище? Кто готов попробовать победить его в простой игре?
Вперед выступило сразу несколько мужчин. Ничто не доставляло китайцам большего удовольствия, чем возможность посмеяться над европейцем или американцем. Лю Хань указала на миску и подстилку: хотите развлечься, платите. Почти все желающие принять участие в состязании сделали свои взносы без возражений, и только один сердито спросил:
- А что за игра такая?
Бобби Фьоре протянул Лю Хань мяч. Держа его одной рукой, она наклонилась и подняла плоский холщовый мешок, набитый тряпками. Показала его зрителям. Затем она снова положила мешок на землю, передала мяч сердитому мужчине и сказала:
- Очень простая игра. Ничего сложного. Иностранный дьявол отойдет на достаточное расстояние, а потом побежит к мешку. Тебе нужно встать около него и коснуться мячом иностранного дьявола прежде, чем тот доберется до мешка. Если ты победишь, мы вернем тебе твои деньги и еще столько же в придачу.
- Ну, это _и в самом деле_ просто, - мужчина, державший мяч в руках, выпятил грудь и бросил серебряный доллар в миску. Тот весело зазвенел. - Я попаду в него мячом, что бы он ни делал.
Лю Хань повернулась к толпе.
- Расступитесь, пожалуйста, дайте иностранному дьяволу место!
Весело обсуждая сделку, зрители расступились, образовав узкий проход. Бобби Фьоре отошел примерно на сто футов, повернулся и кивнул своему противнику. Тот не посчитал необходимым ответить на приветствие. Несколько человек укоризненно покачали головой, осуждая его высокомерие. Впрочем, многие считали, что соблюдать правила приличия с иностранным дьяволом не обязательно.
Бобби Фьоре еще раз поклонился, а затем помчался прямо на мужчину с мячом. Китаец вцепился в него обеими руками, словно держал в руках камень. Фьоре приближался, и он приготовился к столкновению.
Но столкновения не произошло. В последнее мгновение Фьоре упал на землю, перекатился на бок, избежал неуклюжего броска, сделанного его противником, и коснулся ногой мешка.
- Игра! - крикнул он на своем родном языке Лю Хань не очень понимала, что значит слово "игра" в данном случае, но твердо знала, что он победил.
- Кто следующий? - выкрикнула она, забирая мяч у побежденного.
- Подождите! - завопил тот сердито, а потом заявил, обращаясь к толпе: - Вы все видели! Иностранный дьявол меня обманул!
Лю Хань охватил страх. Она и сама называла Бобби Фьоре "янг квей-дзе" - иностранный дьявол - но только затем, чтобы зрители понимали, о ком идет речь. В устах разозленного китайца эти слова Прозвучали, как клич, который мог в любую минуту превратить веселую толпу в скопление разъяренных безумцев.
Однако прежде чем она успела что-то ответить, Бобби заговорил на своем не слишком хорошем китайском:
- Нет обмана. Не говорить пусть. Кто быстрый, тот выиграть. А он медленны-ы-ый. - Бобби протянул последнее слово так, как не произнес бы его ни один китаец, и потому оно прозвучало особенно обидно.
- Он прав, By... ты не достал на целый ли, - крикнул кто-то из толпы.
Конечно, ли - треть мили - многовато. Но мяч даже рядом не пролетел.
- Ладно, дай-ка _мне_ мяч, - сказал очередной желающий сразиться с чужаком. - Уж я-то точно попаду в иностранного дьявола. - Он произнес эти слова без презрения, также, как Лю Хань - чтобы обозначить, о ком идет речь.
Лю Хань молча показала на миску. By, сердито топая, удалился, а следующий игрок сделал свой взнос бумажными деньгами. Лю Хань не любила их из-за того, что марионеточное японское правительство сделало с Китаем - и ее собственной семьей - перед приходом ящеров. Но японцы продолжали сражаться с инопланетянами, что поднимало их престиж и вызывало уважение, которого к ним никто не испытывал раньше. Она протянула мужчине мяч.
Фьоре стряхнул грязь со штанов и попросил зрителей расступиться, чтобы иметь возможность стартовать. Китаец встал перед мешком, держа мяч в левой руке и, наклонившись чуть влево, словно стараясь помешать Бобби использовать его излюбленный трюк.
Бобби снова пробежал между весело болтающими китайцами. Приблизившись на несколько шагов к поджидавшему его противнику, он сделал одно короткое движение в том направлении, куда наклонился китаец. Тот радостно крикнул "Ха!" и швырнул мяч.
Однако ничего у него не вышло. Бобби Фьоре быстро переместил весь свой вес на другую ногу, и ловко, словно акробат, изменил направление движения. Мяч полетел влево, Бобби отскочил вправо.
- Игра! - снова крикнул он.
Его противник печально улыбнулся и бросил мяч Лю Хань, он понял, что его перехитрили.
- Посмотрим, удастся ли кому-нибудь попасть мячом в иностранного дьявола, - сказал он с восхищением в голосе. - Если мне не удалось, бьюсь об заклад, что не сможет никто.
Еще один мужчина выложил хороший кусок свинины за возможность попытаться обыграть Бобби Фьоре. Предыдущий соперник Бобби начал заключать групповые пари. Он решил, что теперь, когда Бобби использовал свои два трюка, в запасе у него ничего не осталось.
Однако иностранный дьявол тут же продемонстрировал, что это не так. Вместо того чтобы метнуться вправо или влево, он плюхнулся на живот и, просунув руку между ног своего изумленного противника, дотронулся до мешка, прежде чем мяч коснулся его спины.
- Игра!
Теперь к его ликующему голосу присоединились и зеваки из толпы.
Бобби выступал, пока оставались желающие платить за то, чтобы попытаться попасть в него мячом. Он прибегал к самым разным хитростям - отклонялся то в одну сторону, то в другую, иногда мчался прямо по центру. Пару раз его противникам удавалось угадать направление движения, но Лю Хань внимательно следила за тем, чтобы в миске оставались деньги, а на подстилке продукты. Дела у них шли прекрасно.
Когда зрителям начало надоедать развлечение, Лю Хань крикнула:
- Хотите взять реванш? - Она подбросила мяч в воздух. - Давайте, швыряйте мяч в иностранного дьявола. Он не станет уклоняться, и если вам удастся попасть куда-нибудь, кроме его рук, вы получите в три раза больше того, что поставили. Кто первый?
Пока она раззадоривала толпу, Бобби Фьоре надел кожаную перчатку, которую сделал вместе с мячом. Он встал у стены хижины, затем сжал другую руку в кулак и ударил им в перчатку, словно не сомневаясь в том, что никто не сможет сделать меткого броска.
- А с какого расстояния? - спросил мужчина, который заключал групповые пари.
Лю Хань отошла примерно на сорок футов. Бобби Фьоре ей улыбнулся.
- Хочешь попытаться? - спросила она у мужчины.
- Да, сейчас ка-а-к швырну, - ответил тот, бросая деньги в миску. - Вот увидишь, я попаду ему прямо между уродливых глаз. Уж можешь не сомневаться.
Он несколько раз подбросил мяч в воздух, точно хотел почувствовать его вес в руке, а потом, как и обещал, метнул прямо в голову Фьоре.
Бум!
Звук, с которым мяч ударил в необычную кожаную перчатку, напоминал пистолетный выстрел. Лю Хань вздрогнула, а в толпе раздались испуганные крики. Бобби Фьоре откатил мяч Лю Хань.
Она наклонилась, подобрала его и спросила:
- Кто следующий?
- Я готов поспорить, что следующий тоже не попадет, - крикнул мужчина, которому понравилось заключать пари со зрителями. - Плачу пять к одному.
Он не сомневался, что раз ему не удалось попасть в Бобби Фьоре, то это, вообще, невозможно.
Еще один смельчак заплатил Лю Хань и бросил мяч.
Бум!
Однако он попал не в перчатку, а в стену хижины - не рассчитал силу броска, и Бобби даже не пошевелился. Фьоре подобрал мяч и предложил ему предпринять новую попытку.
- Давай, попробуй еще раз. - Лю Хань научила его этой фразе. Но прежде чем китаец снова прицелился, из хижины вышла пожилая женщина и принялась кричать на Лю Хань:
- Что вы тут вытворяете? Собрались напугать меня до полусмерти? Ну-ка, перестаньте колотить по моему дому своими палками! Я решила, что мне на голову свалилась бомба.
- Никакая не бомба, бабушка, - вежливо проговорила Лю Хань. - Мы просто играем. Заключаем пари.
Старуха продолжала сердито вопить, и Лю Хань дала ей три доллара. Та сразу же ушла в свою хижину - очевидно, ее больше не беспокоила судьба дома.
На сей раз паренек швырнул мяч удачнее, но Бобби все равно его поймал. Китаец разразился визгливыми ругательствами, словно кот, которому прищемили хвост.
Если пожилая женщина в самом начале решила, что в ее хижину угодила бомба, к концу следующего часа она наверняка уже не сомневалась, что ящеры выбрали ее жилище в качестве боевого полигона для тренировки точности бомбометания. Наблюдая за происходящим, Лю Хань пришла к выводу, что ее соплеменники бросают из рук вон плохо. Двое даже в стену дома умудрились не попасть.
Когда желающих посоревноваться с ловким иностранным дьяволом не осталось, Лю Хань спросила:
- У кого есть бутылка или глиняный горшок, с которым вам не жалко расстаться?
Высокий мужчина сделал последний глоток сливового бренди и протянул ей пустую бутылку.
- У меня, - заявил он, обдав ее густым сливовым перегаром.
Лю Хань отдала бутылку Бобби, который поставил ее на перевернутое ведро перед стеной дома, а затем отошел и встал дальше того места, с которого его обстреливали желающие быстро заработать.
- А сейчас иностранный дьявол покажет вам, как следует правильно бросать мяч, - проговорила Лю Хань.
Она вдруг занервничала, ведь бутылка казалась такой маленькой. Бобби Фьоре может легко промахнуться и "потерять лицо".
По тому, как он напрягся, она поняла, что он тоже боится промахнуться. Бобби отвел руку назад, затем выбросил ее вперед, одним уверенным скользящим движением - ни один китаец так не делал. Набирая скорость, мяч помчался к цели и угодил прямо в бутылку. Во все стороны полетели зеленые осколки. Толпа возбужденно зашумела. Кто-то принялся аплодировать. Бобби Фьоре поклонился.
- На сегодня все, - объявила Лю Хань. - Через пару дней мы повторим наше представление. Надеюсь, вы получили удовольствие.
Она собрала продукты, которые они с Бобби заработали. Бобби взял деньги, мяч, перчатку и биту. И этим тоже он отличался от китайцев, которых знала Лю Хань: они заставили бы ее нести все. Она уже успела заметить в самолете, который никогда не садился на землю, что Бобби обладал удивительными качествами, характерными только для иностранных дьяволов. Кое-какие из них, например, его пристрастия в еде, ее раздражали. Но некоторые доставляли настоящее удовольствие.
- Шоу хорошо? - спросил он и вопросительно кашлянул на манер ящеров.
- Шоу прошло просто замечательно, - ответила Лю Хань и выразительно кашлянула в ответ. - Ты очень здорово все проделал, особенно, в конце - ты рискнул с бутылкой. Но у тебя получилось. Очень хорошо.
В основном, она говорила по-китайски, а, значит, ей приходилось по несколько раз повторять свои слова или использовать совсем простые обороты. Когда Фьоре понял, что она сказала, он улыбнулся и обнял ее за пополневшую талию. Лю Хань специально уронила луковицу, чтобы высвободиться из его рук, делая вид, что ей необходимо наклониться. Она мечтала о том, чтобы иностранный дьявол побыстрее излечился от своей привычки демонстрировать чувства на людях. Такое поведение не только ее смущало, но и унижало в глазах тех, кто на них смотрел.
Когда они подошли к хижине, в которой жили, она перестала волноваться по поводу таких мелочей. Возле их двери стояло сразу несколько чешуйчатых дьяволов - тела двоих украшала необычная раскраска, другие держали в руках оружие.
Один из чешуйчатых дьяволов с ярко раскрашенным телом заговорил по-китайски с сильным шипящим акцентом:
- Вы те человеческие существа, что живут в этой хижине, вас доставили сюда с корабля "29-й Император Фессодж"? - Последние три слова он произнес на своем родном языке.
- Да, недосягаемый господин, - ответила Лю Хань.
Судя по удивлению, появившемуся на лице Бобби, он не понял вопроса. Несмотря на то, что чешуйчатый дьявол употребил знакомые ей слова, Лю Хань тоже с трудом разобрала, что он спросил. Назвать самолет, который никогда не садится на землю, кораблем!
- Кто из вас носит в своем животе зародыш, который в дальнейшем станет человеческим существом? - спросил раскрашенный дьявол.
- Я, недосягаемый господин.
Наверное, уже в сотый раз Лю Хань почувствовала презрение к маленьким чешуйчатым дьяволам. Они не только не научились различать мужчин и женщин, им все люди казались на одно лицо. А таких, как Бобби Фьоре с его длинным носом и круглыми глазами, в лагере вообще не было, однако чешуйчатые дьяволы не понимали, что он здесь чужой.
Один из маленьких дьяволов с пистолетом показал на Лю Хань и что-то прошипел своему спутнику. Тот раскрыл мерзкую пасть - так они смеялись. Им люди тоже казались отвратительными.
Дьявол, говоривший по-китайски, заявил:
- Зайдите в маленький дом, оба. Нам нужно вам кое-что сказать и спросить.
Лю Хань и Бобби Фьоре повиновались. Два ящера, занимавших высокое положение, быстро вбежали в хижину, чтобы занять места у очага на камнях, которые одновременно поддерживали и постель. С удовлетворенными вздохами они опустились на теплые глиняные плиты - Лю Хань заметила, что маленьким дьяволам очень не нравится холодная погода. Охраннику, который тоже явно замерз, пришлось остаться возле двери, чтобы следить за опасными и свирепыми человеческими существами.
- Я Томалсс, - представился дьявол, говоривший по-китайски, он слегка заикнулся на первом звуке и с шипением произнес последний. - Сначала я хочу знать, что вы делали с этими странными вещами. - Он повернул глазные бугорки в сторону мяча, перчатки и биты, которые Бобби держал в руках.
- Вы говорите по-английски? - спросил Фьоре, когда Лю Хань перевела вопрос на язык, понятный только им двоим. Когда ни тот, ни другой дьявол ничего не ответили, он пробормотал: - Вот дерьмо! - А потом, повернувшись к ней, сказал: - Ты отвечай. Они моего языка не знают.
- Недосягаемый господин, - начала Лю Хань и поклонилась Томалссу, словно он являлся старейшиной ее родной деревни в те дни (неужели меньше года назад?), когда у нее была родная деревня... а в ней - старейшина. - Мы устроили представление, чтобы немного развлечь людей, живущих в лагере, а также заработать денег и продуктов для себя.
Томалсс зашипел, переводя ее слова своему спутнику, который, скорее всего, не знал никакого человеческого языка. Тот что-то прошипел в ответ.
- А зачем вам это? - спросил Томалсс по-китайски. - Мы дали вам дом и достаточно денег, чтобы вы могли покупать для себя еду. Зачем нужно еще? Разве вам не хватает того, что вы получаете?
Лю Хань задумалась. Вопрос чешуйчатого дьявола проникал в самую суть Тао - иными словами, того, как должен жить человек. Иметь слишком много - или стремиться получить как можно больше материальных благ - считалось недостойным (хотя Лю Хань заметила, что почти никто из тех, кто был богат, не отказывался от своего имущества).
- Недосягаемый господин, - осторожно проговорила она, - мы стараемся запастись продуктами, чтобы не нуждаться в самом необходимом, если в лагере начнется голод. Деньги нам требуются по той же причине. А еще затем, чтобы сделать нашу жизнь более удобной. Разве мы плохо поступаем?
Чешуйчатый дьявол не ответил прямо на ее вопрос. Он только спросил:
- А в чем суть вашего представления? Оно не должно представлять опасность для детеныша, который развивается внутри тебя.
- Оно не представляет никакой опасности, недосягаемый господин, - заверила его Лю Хань.
Она обрадовалась бы такой заботе, если бы Томалсс по-настоящему волновался за нее и малыша. Но на самом деле, на ее чувства ему было наплевать. Лю Хань, Бобби Фьоре и их будущий ребенок интересовали чешуйчатых дьяволов только как объекты экспериментов.
Это тоже ее беспокоило. Что они сделают, когда Лю Хань родит ребенка? Заберут его так же, как отняли у нее родную деревню и все, что она любила? Захотят выяснить, как быстро она сможет забеременеть снова? Ужасных возможностей больше, чем достаточно.
- И как же вы развлекаете других? - с подозрением спросил Томалсс.
- Главным образом, я говорю за Бобби Фьоре, который не очень хорошо знает китайский, - ответила Лю Хань. - Рассказываю зрителям, как он будет бросать, ловить и ударять по мячу. Этому искусству, с которым мы, китайцы не знакомы, он научился у себя на родине. Все, что для нас ново и необычно, веселит и помогает скоротать время.
- Какая глупость! - возмутился маленький дьявол. - Развлекать должно то, что хорошо известно и привычно. Неужели новое и непонятное может быть интересным? Вы же... как сказать... не знаете... Неужели вы не боитесь неизведанного?
Лю Хань поняла, что он еще более консервативен, чем китайцы. Это открытие ее потрясло. Чешуйчатые дьяволы разрушили ее жизнь, не говоря уже о безобразиях, которые они устроили в Китае, да и во всем мире. Более того, маленькие дьяволы имели в своем распоряжении удивительные машины, начиная от камер, которые снимают картинки в трех измерениях, и кончая похожими на стрекоз самолетами, никогда не опускающимися на землю. Она относилась к ним, как к полоумным изобретателям - американцы или еще какие-нибудь иностранные дьяволы, только с чешуйчатыми раскрашенными телами.
А на самом деле все обстояло иначе. Бобби Фьоре пришел в восторг от возможности внести в их тоскливую жизнь в лагере что-то новое, да еще и заработать немного денег. Ей тоже понравилась его идея. Чешуйчатым дьяволам их поведение казалось пугающим и необъяснимым. Впрочем, ведь Лю Хань тоже не понимала их нравов.
Ее задумчивость вывела Томалсса из себя.
- Отвечай! - рявкнул он.
- Прошу меня простить, недосягаемый господин, - быстро проговорила Лю Хань.
Ей совсем не хотелось раздражать маленьких дьяволов. Ведь они могут выгнать их с Бобби из дома, отправить ее назад в самолет, который никогда не садится на землю, и снова превратить в шлюху. Они могут отобрать у нее ребенка, как только он родится... Они могут сделать столько всяких ужасных вещей, что ей даже не хватит воображения, чтобы их себе представить.
- Просто я думала о том, что человеческие существа любят все новое.
- Я знаю. - Томалсс явно не одобрял такого отношения к жизни; короткий обрубок его хвоста метался из стороны в сторону, как у разозлившейся кошки. - Ужасный недостаток, это ваше проклятье, Большие Уроды. - Последние два слова он произнес на своем родном языке, но маленькие чешуйчатые дьяволы употребляли их достаточно часто, и Лю Хань знала, что они обозначают. Томалсс продолжал: - Если бы не безумное любопытство обитателей Тосева-3, Раса давно покорила бы ваш мир.
- Прошу меня простить, недосягаемый господин, но я вас не понимаю, - сказала Лю Хань. - При чем тут новые или старые развлечения? Когда мы смотрим на одно и то же много раз, нам становится скучно.
Лю Хань не могла взять в толк, как покорение мира связано с надоевшими представлениями.
- Раса тоже знакома с понятием, которое ты выразила словом "скучно", - признал Томалсс. - Но у нас такое состояние возникает гораздо медленнее и после очень длительного времени. Мы всегда довольны тем, что у нас есть - в отличие от вас. Два других народа, с которыми мы знакомы, относятся к жизни точно так же. Вы, Большие Уроды, не укладываетесь ни в одну из знакомых нам схем.
Лю Хань не особенно беспокоилась по этому поводу, хотя у нее и появились сомнения в том, что она правильно поняла чешуйчатого дьявола. Неужели, кроме них, на свете живут еще какие-то необычные существа? Не может быть. Однако год назад она ни за что не поверила бы в чешуйчатых дьяволов.
Томалсс шагнул вперед и сжал ее левую грудь своей когтистой лапой.
- Эй! - крикнул Бобби Фьоре и вскочил на ноги. Чешуйчатый дьявол возле двери тут же наставил на него оружие.
- Все в порядке, - успокоила его Лю Хань. - Мне не больно.
Она не обманула Бобби. Прикосновение было мягким. И хотя когти проникли сквозь тонкую одежду Лю Хань, Томалсс ее даже не оцарапал.
- Ты дашь детенышу жидкость из своего тела, она будет вытекать из этих штук, чтобы он ел? - Когда Томалсс заговорил о вещах, не знакомых представителям его вида, его китайский сразу стал не слишком внятным.
- Молоко. Да, - ответила Лю Хань, специально назвав нужное слово.
- Молоко.. - Томалсс повторил слово, стараясь его запомнить. Лю Хань поступала точно так же, когда Бобби произносил что-нибудь по-английски. Чешуйчатый дьявол продолжил допрос: - Когда твоя пара, самец... - Он показал на Бобби Фьоре... - их жует, он тоже получает молоко?
- Нет, нет. - Лю Хань с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.
- Зачем тогда он так поступает? - поинтересовался Томалсс. - Какова... функция? Я употребил правильное слово?
- Да, правильное, недосягаемый господин, - со вздохом произнесла Лю Хань. Маленькие дьяволы так открыто рассуждали о спаривании, что она уже давно рассталась с чувством стыда и перестала смущаться. - Он не получает из них молоко. Он доставляет мне удовольствие и возбуждается сам.
- Отвратительно, - вынес окончательный приговор Томалсс.
Затем он заговорил на своем родном языке с дьяволом, у которого была особым образом раскрашена шкура. Охранник у двери все время переводил свои глазные бугорки с Лю Хань на Бобби Фьоре.
- Что происходит? - потребовал ответа Бобби. - Милая, они опять задают неприличные вопросы?
Хотя он любил публично демонстрировать свои чувства, чего не стал бы делать ни один китаец, Бобби по-прежнему вел себя гораздо сдержаннее, чем Лю Хань, когда речь заходила об интимных вопросах.
- Да, - грустно ответила она.
Чешуйчатый дьявол с ярким рисунком на теле, который не говорил по-китайски, что-то возбужденно сказал Томалссу, и тот повернулся к Лю Хань.
- Вы сказали kee-kreek! Это же наш язык, а не ваш.
- Прошу меня простить, недосягаемый господин, но я не знаю, что такое kee-kreek. - ответила Лю Хань.
- Ну... - Томалсс вопросительно кашлянул. - Теперь понимаешь?
- Да, недосягаемый господин, - сказала Лю Хань. - Теперь понимаю. Бобби Фьоре иностранный дьявол, который приехал из далекой страны. У него и у меня разные слова. Когда мы находились на самолете, никогда не опускающемся на землю...
- Где? - переспросил Томалсс, а когда Лю Хань объяснила, проговорил: - А, на корабле.
Лю Хань продолжала не понимать, как может называться кораблем то, что никогда не касалось воды, но маленький дьявол весьма уверенно настаивал на своем, поэтому она сказала:
- Когда мы были на корабле, недосягаемый господин, нам пришлось научиться некоторым словам из языков друг друга. А поскольку мы оба знали кое-что из вашего, мы употребляли и их. И продолжаем так делать.
Томалсс перевел ее слова другому чешуйчатому дьяволу, который что-то долго говорил в ответ.
- Старраф, - назвал наконец Томалсс своего спутника по имени, - сказал, что вам не пришлось бы переключаться с одного языка на другой, если бы вы все говорили на одном и том же наречии, как мы, например. Когда мы покорим ваш мир, все Большие Уроды, оставшиеся в живых, будут пользоваться нашим языком, так же, как работевляне, халессианцы и другие народы Империи.
Лю Хань прекрасно понимала, что если люди будут разговаривать на одном языке, жизнь станет намного проще. Даже другие диалекты китайского она понимала не достаточно хорошо. Но от уверенности, прозвучавшей в словах Томалсса, ей стало не по себе. Казалось, маленький дьявол не сомневается в том, что они покорят ее мир. Более того, смогут сделать с его обитателями (точнее, с теми, кто останется в живых) все, что пожелают.
Старраф снова заговорил, и Томалсс перевел:
- Вы показали нам, что Большие Уроды не безнадежно глупы и могут научиться языку Расы. Мы видели подтверждение своим предположениям и в других местах. Может быть, нам стоит заняться с теми, кто находится в лагерях. Так начнется ваш путь в Империю.
- Ну, что теперь? - спросил Бобби Фьоре.
- Они хотят научить всех говорить так, как разговариваем мы с тобой, - ответила Лю Хань.
Она знала, что чешуйчатые дьяволы могущественны, с того самого момента, как они свалились с неба прямо на ее родную деревню. Однако Лю Хань не особенно задумывалась над тем, как они ведут себя в других местах. В конце концов, она всего лишь крестьянка, которую не беспокоят судьбы мира, если только они напрямую не влияют на ее собственную жизнь. Неожиданно она поняла, что маленькие дьяволы не только намереваются покорить человечество, они собираются сделать людей похожими на себя.
Ее возмутило это даже больше, чем все остальное, но как помешать чешуйчаты дьяволам, Лю Хань не знала.
* * *
Мордехай Анелевич стоял по стойке "смирно" в кабинете Золраага, а правитель Польши его отчитывал:
- Ситуация в Варшаве с каждым днем становится все менее удовлетворительной, - заявил Золрааг на очень неплохом немецком. - Сотрудничество между вами, евреями, и Расой, процветавшее раньше, перестало приносить плоды.
Анелевич нахмурился. После того, что нацисты творили в варшавском гетто, слово "евреи", произнесенное на немецком языке, вызывало очень неприятные ассоциации. К тому же, Золрааг употребил его с презрением, практически ничем не отличающимся от немецкого. Единственная разница заключалась в том, что ящеры относились как к существам второго сорта ко всему человечеству, а не только к евреям.
- И кто же виноват? - поинтересовался он, стараясь не выдать Золраагу своего беспокойства. - Мы приветствовали вас, как освободителей. Надеюсь, вы не забыли, что мы проливали свою кровь, чтобы помочь вам занять город, недосягаемый господин. И что мы получили в качестве благодарности? С нами обращаются почти так же возмутительно, как при нацистах.
- Неправда, - проговорил Золрааг. - Мы дали вам оружие. Вы теперь можете воевать не хуже Армии Крайовой, польской национальной армии. Вы даже превосходите их по количеству вооружения. Почему же вы утверждаете, что мы с вами плохо обращаемся?
- Вам наплевать на нашу свободу, - ответил глава еврейского сопротивления. - Вы используете нас для достижения собственных целей, а еще для того, чтобы поработить другие народы. Мы и сами были рабами. Нам это не нравится. И у нас нет никаких оснований считать, что другим такие порядки доставят удовольствие.
- Раса _будет_ править вашим миром и всеми его народами, - заявил Золрааг с такой же уверенностью, как если бы он сказал: "Завтра взойдет солнце". - Тот, кто сотрудничает с нами, займет более высокое положение.
До войны Анелевич был самым обычным евреем, учился в польской гимназии и университете. И знал, как звучит по латыни словосочетание "сотрудничать". Он еще не забыл, как относился к эстонским, латвийским и украинским шакалам, помогавшим нацистским волкам патрулировать варшавское гетто - а еще Анелевич отлично помнил, с каким презрением смотрел на еврейскую полицию, предававшую свой народ ради куска хлеба.
- Недосягаемый господин, - серьезно проговорил он, - очень хорошо, что ваше оружие помогает нам защищаться от поляков. Но большинство из нас скорее умрет, чем согласится помогать вам так, как вы того требуете.
- Да, я видел и не могу понять причин такого необычного поведения, - сказал Золрааг. - Зачем добровольно отказываться от преимуществ, которые дает сотрудничество с нами?
- Из-за того, _что_ нам придется сделать, чтобы получить эти самые преимущества, - ответил Анелевич. - Бедняга Мойше Русси не захотел выступать с вашими лживыми заявлениями, и вам пришлось переделывать его речи, чтобы они звучали так, как вам нужно. Не удивительно, что он исчез. И не удивительно, что, как только у него появилась возможность, он сообщил всему миру, что вы лжецы.
Золрааг повернул к нему свои глазные бугорки. Медленное, намеренное движение было пугающим, словно на Анелевича уставились два орудийных дула, а не органы зрения.
- Мы и сами хотели бы побольше узнать о том, что тогда произошло, - сказал он. - _Герр_ Русси был вашим коллегой, нет, больше - другом. Нас интересует, помогали вы ему или нет? И каким образом ему удалось бежать?
- Вы допросили меня, когда я находился под воздействием какого-то особого препарата, - напомнил ему Анелевич.
- Нам удалось выяснить гораздо меньше, чем хотелось бы... учитывая результаты испытаний, - признался Золрааг. - По-видимому, те, над кем мы ставили первые эксперименты, нас обманули, и мы неверно трактовали их реакции. Вы, тосевиты, обладаете талантом создавать самые необычные и неожиданные проблемы.
- Благодарю вас, - сказал Анелевич и ухмыльнулся.
- Мои слова не комплимент, - рявкнул Золрааг.
Анелевич это прекрасно знал. Поскольку он принимал самое непосредственное участие в эвакуации Русси и в создании знаменитой изобличительной речи и записи, он был рад услышать, что препарат, на который ящеры возлагали такие надежды, оказался совершенно бесполезным.
- Я позвал вас сюда, герр Анелевич, - заявил Золрааг, - вовсе не затем, чтобы выслушивать ваши тосевитские глупости. Вы должны положить конец безобразному поведению евреев, не желающих нам помогать. В противном случае, нам придется вас разоружить и вернуть туда, где вы находились перед нашим прилетом на Тосев-3.
Анелевич наградил ящера серьезным, оценивающим взглядом.
- Значит, вот до чего дошло, так? - сказал он, наконец.
- Именно.
- Вам не удастся разоружить нас без потерь. Мы будем сопротивляться, - спокойно проговорил Анелевич.
- Мы победили немцев. Неужели вы думаете, что мы не справимся с вами?
- Не сомневаюсь, справитесь, - ответил Анелевич. - Но мы все равно будем сражаться, недосягаемый господин. Теперь, когда у нас есть винтовки, мы их добровольно не отдадим. Разумеется, вы одержите верх, но мы тоже сумеем причинить вам урон - так или иначе. Скорее всего, вы попытаетесь напустить на нас поляков. Но если вы заберете у нас оружие, они будут опасаться, что с ними произойдет то же самое.
Золрааг ответил не сразу. Анелевич надеялся, что ему удалось вывести ящера из равновесия. Представители Расы были отличными солдатами, и у них имелась практически непобедимая техника. Но когда дело доходило до дипломатии, они превращались в наивных детей и не понимали, к чему могут привести их действия.
- Мне кажется, вы не понимаете, герр Анелевич, - проговорил, наконец, правитель. - Мы возьмем заложников, чтобы заставить вас сложить оружие.
- Недосягаемый господин, по-моему, не понимаете вы, - сказал Анелевич. - Все, что вы собираетесь с нами сделать, уже было до того, как вы прилетели. Только в тысячу раз хуже. Мы станем бороться до последней капли крови, чтобы это не повторилось. Вы намерены возродить Аушвиц и Треблинку и другие лагеря смерти?
- Нечего говорить о подобных ужасах.
Немецкие концентрационные лагеря привели ящеров, в том числе и Золраага, в ужас. Их возмущение сыграло им на руку. Тогда Русси, Анелевич и многие другие евреи не считали, что поступают плохо, помогая ящерам донести до всего мира рассказы о зверствах нацистов.
- Ну, в таком случае, выступив против вас, мы ничего не теряем, - заявил Анелевич. - Мы собирались вести боевые действия против немцев, несмотря на то, что у нас практически не было оружия. Теперь оно у нас появилось. Нацистского режима больше не будет. Мы вам не позволим его установить. Нам нечего терять!
- А жизни? - спросил Золрааг.
Анелевич сплюнул на пол кабинета правителя. Он не знал, понял ли Золрааг, сколько презрения содержится в его жесте. Но надеялся, что понял.
- А зачем нужна жизнь, когда тебя загоняют в гетто и заставляют голодать? Больше этого с нами никто не сделает, недосягаемый господин. Можете поступать со мной так, как сочтете нужным. Другой еврей, который станет вашей марионеткой, скажет то же самое - или с ним разберутся свои же.
- Я вижу, вы не шутите, - удивленно проговорил Золрааг.
- Конечно, нет, - ответил Анелевич. - вы говорили с генералом Бор-Комаровским о разоружении польской армии?
- Ему это не понравилось, но он повел себя совсем не так резко, как вы, - сказал Золрааг.
- Он лучше воспитан, - пояснил Анелевич и про себя добавил парочку ругательств. Вслух же он заявил: - Не надейтесь, что он станет с вами по-настоящему сотрудничать.
- Никто из тосевитов не хочет с нами по-настоящему сотрудничать, - грустно пожаловался Золрааг. - Мы думали, что вы, евреи, являетесь исключением, но я вижу, мы ошиблись.
- Мы многим вам обязаны за то, что вы вышвырнули нацистов и спасли нас от лагерей смерти, - ответил Анелевич. - Если бы вы относились к нам, как к свободному народу, заслуживающему уважения, мы бы с радостью вам помогали. Но вы хотите стать новыми господами и обращаться со всеми на Земле так, как нацисты обращались с евреями.
- В отличие от немцев, мы не станем вас убивать, - возразил Золрааг.
- Не станете, но сделаете своими рабами. А потом все люди на Земле забудут, что такое свобода.
- Ну и что тут такого? - спросил Золрааг.
- Я знаю, что вам этого не понять, - проговорил Анелевич - печально, поскольку Золрааг, если сделать, конечно, скидку на его положение, был вполне приличным существом.
Среди немцев тоже попадались нормальные люди. Далеко не всем нравилось уничтожать евреев просто потому, что они евреи. Но, тем не менее, они выполняли приказы своих командиров. Вот и Золрааг с презрением относился к разговорам о свободе.
Тысяча девятьсот лет назад Тацит с гордостью заметил, что хорошие люди - тот, кого он имел в виду, приходился ему тестем - могут служить плохому Римскому императору. Но когда плохой правитель требует, чтобы хорошие люди совершали чудовищные поступки, разве могут они, подчинившись его воле, остаться хорошими людьми? Анелевич задавал себе этот вопрос бесконечное число раз, но так и не получил на него ответа.
- Вы утверждаете, будто мы не сможем силой заставить вас подчиниться, - сказал Золрааг. - Я не верю, но вы так говорите. Давайте, подумаем... есть ли в вашем языке слово, обозначающее перебор вариантов с целью оценить то, что не совсем понятно?
- Вам нужно слово "предположим", - ответил Анелевич.
- Предположим. Спасибо. В таком случае, давайте предположим, что ваше заявление истинно. Как же тогда мы должны управлять вами, евреями, и одновременно добиваться того, чтобы вы выполняли наши требования?
- Жаль, что вы не спросили до того, как мы оказались по разные стороны баррикады, - ответил Анелевич. - Я думаю, разумнее всего не заставлять нас делать то, что причинит вред остальному человечеству.
- Даже немцам? - удивился Золрааг.
Глава еврейского сопротивления поджал губы. Да, в уме Золраагу не откажешь. То, что нацисты сделали с евреями в Польше - да и по всей Европе - требовало отмщения. Но если евреи станут сотрудничать с ящерами и выступят против немцев, они никогда не смогут сказать им "нет", когда речь зайдет о других народах. Именно эта дилемма заставила Мойше Русси сначала прятаться, а потом спасаться бегством.
- Вам не следует использовать нас в пропагандистских целях. - Анелевич знал, что не ответил на прямо поставленный вопрос, но он не мог заставить себя сказать "да" или "нет". - Не важно, каким будет исход вашей войны - принесет он вам победу или поражение - весь мир нас возненавидит.
- А почем нас должна волновать реакция тосевитов? - спросил Золрааг.
Проблема заключалась в том, что в его вопросе звучало, скорее, любопытство, чем желание отомстить.
- Потому что только так вы получите возможность править здесь спокойно, - вздохнув, ответил Анелевич. - Если из-за вас евреев будут ненавидеть, мы станем ненавидеть вас.
- Вы получили определенные привилегии, потому что помогли нам в войне против немцев, - напомнил ему Золрааг. - По нашим представлениям вы продемонстрировали неблагодарность. Угрозы не заставят нас облегчить вашу жизнь в дальнейшем Вы можете идти, герр Анелевич.
- Как прикажете, недосягаемый господин, - холодно ответил Анелевич.
"Вот теперь жди неприятностей", - подумал он, выходя из кабинета правителя.
Анелевич сумел убедить Золраага в том, что ему следует повременить с разоружением евреев Точнее, он так думал
Ему удалось найти надежное убежище для Русси Теперь, пожалуй, придется искать для себя.

Глава VII
- Как бы я хотела оказаться в Денвере, - сказала Барбара.
- И я тоже, - проговорил Сэм Иджер, помогая ей выбраться из фургона. - От погоды все равно никуда не денешься. - Поздние метели и снегопады задержали их на въезде в Колорадо. - А Форт-Коллинз симпатичное местечко.
Линкольн-Парк, в котором остановилось несколько фургонов Металлургической лаборатории, поражал своими контрастами. В центре площади стояла маленькая бревенчатая хижина - первое строение, возведенное на берегу реки Пудр. Огромное серое здание из песчаника, в котором размещалась Публичная библиотека Карнеги являлось демонстрацией того, как далеко по дороге прогресса ушел городок всего за восемьдесят лет.
- Нет, я не это имела в виду, - сказала Барбара и, взяв Сэма за руку, отвела его от фургона.
Он оглянулся на Ристина и Ульхасса, убедился в том, что военнопленные никуда не денутся, и зашагал вслед за ней.
Барбара подвела Сэма к пню, где их никто не мог слышать.
- Что случилось? - спросил он, снова оглядываясь на ящеров.
Они даже головы из фургона не высовывали, оставаясь на своих соломенных подстилках, где было немного теплее. Сэм не сомневался ни секунды, что они ни за что не решатся сейчас куда-нибудь сбежать, но чувство долга заставляло его за ними приглядывать.
- Ты помнишь ночь после нашей свадьбы? - задала Барбара неожиданный вопрос.
- Хм-м-м? Вряд ли я ее когда-нибудь забуду. - Счастливая улыбка расцвела на лице Сэма.
- Ты помнишь, чего мы не делали в ту ночь? - совершенно серьезно спросила Барбара.
- Ну, мы много чего _не_ делали в ту ночь. Мы... - Иджер замолчал, заметив на лице Барбары беспокойство и смущенную улыбку. Он сразу все понял и медленно проговорил: - Мы не пользовались презервативом.
- Именно, - сказала Барбара. - Я думала, что это будет безопасно, но даже если и нет... Она снова улыбнулась, немного неуверенно. - У меня должно было начаться неделю назад. Ничего не началось, а мой организм, как правило, работает как часы. Так что, мне кажется, я жду ребенка, Сэм.
В нормальной ситуации он вскричал бы: "Как здорово!", но время сейчас было страшное, да и поженились они совсем недавно. Иджер знал, что она не хотела иметь детей - пока. Он прислонил винтовку к пню и крепко обнял Барбару. Они простояли так несколько минут, а потом он сказал:
- Ничего, мы о нем позаботимся, и все будет хорошо.
- Я боюсь, - призналась Барбара. - Сейчас трудно с докторами и медикаментами, да и, вообще, идет война...
- Говорят, Денвер очень приличное место, - попытался успокоить ее Сэм. - Все будет хорошо, милая, - повторил он.
"Господи, сделай так, чтобы все действительно было хорошо", - обратился он к Богу, который в последнее время, кажется, слегка оглох и ослеп.
- Надеюсь, родится девочка, - неожиданно сказал он.
- Правда? Почему?
- Потому что она, скорее всего, будет похожа на тебя. Барбара изумленно на него посмотрела, а затем, поднявшись на цыпочки, быстро поцеловала в щеку.
- Ты такой чудесный, Сэм. Я ожидала немного другого, но... - Она смущенно ковыряла ногой грязный снег. - Но что тут поделаешь.
Для игрока низшей лиги слова "Но что тут поделаешь?" всегда звучали, как заветы Моисея. Впрочем, Сэм знал, кое-что сделать всегда можно - если захотеть. Но найти врача, который сделает аборт, не просто, а операция почти наверняка окажется опаснее, чем роды. Если бы Барбара сама заговорила об этом, он бы подумал. А так, пожалуй, лучше помалкивать.
- Мы постараемся сделать все, что в наших силах, правда? - сказала она.
- Конечно, милая, - ответил Сэм. - Мы справимся. Знаешь, мне все больше и больше нравится, что так случилось.
- Я понимаю, что ты имеешь в виду, - кивнув, проговорила Барбара. - Я не хотела забеременеть, но теперь... мне страшно, и я счастлива. Мы умрем, а в мире останется частичка нас с тобой... как чудесно, правда?
- Точно.
Иджер представил себе, как надевает маленькой девочке туфельки, или играет в мяч с мальчишкой и учит его правильно бросать, чтобы он мог стать великим бейсболистом Высшей лиги. Сын непременно покорит вершины, которые не дались отцу. По крайней мере, если им удастся прогнать ящеров, а бейсбол не умрет. Сейчас у Сэма начались бы весенние тренировки, он готовился бы к очередному сезону и переездам из одного городка в другой в надежде занять более высокое место (если в команде появятся новые хорошие игроки) и получить призрачный шанс попасть в Высшую лигу и обрести славу. Но...
- Возвращайтесь в фургоны! - крикнул кто-то. - Все! Быстро! Нас собираются разместить в колледже на южной окраине города.
Иджер не думал, что Форт-Коллинз настолько велик, что в нем имеется собственный колледж.
- Всякое случается, - пробормотал он. Эти слова могли бы стать лозунгом прошедшего года. Держась за руки, они с Барбарой вернулись к Ульхассу и Ристину. - Будь осторожна, - сказал Сэм, когда Барбара начала забираться в фургон.
Она состроила ему гримасу и заявила:
- Господи, Сэм, ты думаешь, я сделана из хрусталя? Если ты собираешься обращаться со мной так, точно я вот-вот рассыплюсь в прах, нас ждут серьезные неприятности.
- Извини, - пробурчал Сэм. - Ты первая в моей жизни женщина, ожидающая ребенка.
Возница, сидевший на козлах фургона, резко развернулся к ним и спросил:
- Вы ждете ребенка? Здорово! Поздравляю.
- Спасибо, - ответила Барбара.
Фургон покатил вперед, а Барбара лишь печально покачала головой. Иджер знал, что она рада случившемуся гораздо меньше, чем хотела бы. Он прекрасно ее понимал, потому что чувствовал то же самое. Худшего времени для того, чтобы обзавестись и растить ребенка, не придумаешь. Но иного выбора у них не было.
Государственный сельскохозяйственный колледж штата Колорадо действительно находился на южной окраине города. Красно-серые кирпичные здания в беспорядке столпились вокруг дороги, проходившей через университетский городок. Столовая располагалась неподалеку от ее южного конца. Женщины в удивительных белоснежных передниках ловко раздавали тарелки с жареными цыплятами и бисквиты. Все оказалось вполне приличным, если не считать пойла из пригоревших зерен, которое они называли кофе.
- А где мы будем ночевать? - спросил Сэм, выходя из столовой.
- В женском общежитии, - сообщил какой-то солдат и махнул рукой на север. Ухмыльнувшись, он добавил: - Господи, сколько раз я мечтал туда забраться, только сейчас не те времена.
Снаружи закрывались только двери комнат для отдыха. К счастью, их оказалось три, и Сэм не испытал никакого чувства вины, поселив в одной из них пленных ящеров. Им с Барбарой выделили комнату на двоих. Поглядев на узкие железные кровати, Сэм сказал:
- Жаль, что нас не разместили у каких-нибудь симпатичных людей в Форт-Коллинзе.
- Ну, всего на одну ночь, - успокоила его Барбара. - Им легче за нами присматривать, когда мы вместе, а не разбросаны по всему городу.
- Наверное, ты права, - невесело согласился Сэм. Поставив в угол свою винтовку, он вдруг вскричал: - Я буду отцом! Как тебе это нравится?
- Как _тебе_ это нравится? - повторила за ним Барбара.
Комнату освещала одна свеча, и Сэм почти не видел ее лица. Электричество лишило ночь загадочности, превратив ее в яркий день, когда все ясно и понятно. Теперь же с возвращением полумрака, вернулась и тайна, иногда суровая, а порой мстительная.
- Мы сделаем все, что сможем, вот и все, - проговорил Сэм, обращаясь к теням.
- Конечно, - ответила Барбара. - Что нам еще остается? Я знаю, Сэм, ты в состоянии позаботиться обо мне и о ребенке. Я очень тебя люблю.
- Да, я тоже тебя люблю, милая.
Барбара села на одну из кроватей и улыбнулась.
- Как отметим знаменательное событие?
- Спиртного теперь не достанешь. Я уж не говорю о фейерверках... Придется нам устроить свой собственный праздник - для нас двоих. Как тебе идея, нравится?
- Звучит неплохо. - Барбара скинула туфли, затем встала, чтобы снять джинсы и трусики. Присев на мгновение на одеяло, она поморщилась и тут же вскочила. - Шерстяное, кусается. Подожди секунду, я его сниму.
- Хочешь, я надену презерватив, на случай, если ты ошиблась? - спросил Сэм через несколько минут.
- Не трать силы, - ответила Барбара. - Мой организм еще ни разу меня не подводил; даже когда я болею, цикл не сбивается. А я в последнее время не болела. Задержка у меня может быть только по одной причине. Так что, теперь нам больше не о чем беспокоиться.
- Отлично.
Сэм наклонился над ней, и она чуть приподняла бедра, чтобы ему помочь, а потом обхватила его руками и ногами. Потом, когда все было кончено, Сэм задумчиво потер рукой спину - Барбара довольно сильно его оцарапала.
- Может быть, нам следует чаще этим заниматься? - сказал он.
Барбара фыркнула и ткнула его под ребра так сильно, что он чуть не свалился с узкой кровати. Тогда она наклонилась и поцеловала его в кончик носа.
- Я тебя люблю. Ты спятил.
- Просто я счастлив.
Сэм снова ее обнял, да так крепко, что Барбара тихонько взвизгнула. Именно о такой женщине он мечтал всю жизнь: привлекательная, умная, рассудительная и, как он в очередной раз имел возможность убедиться, потрясающая любовница. А теперь еще и станет матерью его ребенка. Иджер ласково погладил ее по волосам.
- Не знаю, можно ли быть счастливее.
- Я рада, потому что мне тоже очень хорошо с тобой. - Барбара взяла его руку и положила себе на живот. - Там, внутри, частичка нас с тобой. Я этого не ожидала и совсем не была готова, но... - Она пожала плечами. - Так уж получилось. Я знаю, ты будешь прекрасным отцом.
- Отцом... Я совсем не чувствую себя отцом. - Рука Сэма медленно скользнула вниз, едва касаясь кончиками пальцев ее кожи, он ласково поглаживал внутреннюю поверхность бедер Барбары. И тут погасла свеча, но им уже было все равно.
- А _как_ ты себя чувствуешь? - прошептала Барбара.
На следующее утро Иджер проснулся и понял, что совсем не отдохнул за ночь.
"У меня такое ощущение, будто вчера я сыграл два матча подряд". - Он ухмыльнулся. - "А ведь и в самом деле, сыграл".
Когда он сел, кровать скрипнула, и Барбара проснулась. Ее кровать тоже отчаянно скрипела.
"Да, вчера мы, похоже, немного пошумели", - подумал он. Тогда они ничего не замечали.
Барбара протерла глаза, зевнула, потянулась, посмотрела на Сэма и расхохоталась.
- Что ты увидела такого смешного? - спросил Сэм.
Теперь его голос звучал не так сердито, как несколько месяцев назад, он уже привык - или просто смирился - обходиться по утрам без кофе.
- У тебя лицо светится таким самодовольством... прямо большой кот, да и только. Ты ужасно забавный.
- Понятно. - Обдумав ее слова, Сэм согласился с тем, что, наверное, и в самом деле выглядит смешно. - Ладно.
Иджер принялся натягивать свою капральскую форму. В последний раз ее стирали в Шайенне. Но он уже привык - или смирился с тем, что приходится - носить грязную одежду. Сейчас практически все ходили в грязном; так что, капрал Сэм Иджер ничем не отличался от остальных. Прихватив свою винтовку, он сказал:
- Я иду вниз, выпущу Ристина и Ульхасса. Думаю, они с удовольствием немного разомнутся.
- Может быть. По-моему, жестоко держать их взаперти всю ночь. - Барбара снова засмеялась, на сей раз своим собственным словам. - Я с ними провела столько времени, что начала считать их людьми, а ведь они ящеры.
- Да, я тебя понимаю. У меня тоже часто возникает похожее чувство. - Иджер задумался, а потом сказал: - Давай, одевайся. Пойдем с ними вместе в столовую, позавтракаем.
На завтрак им подали яйца с беконом. Толстые, большие куски бекона были явно приготовлены в какой-то маленькой коптильне, и Сэм сразу вспомнил свое детство на ферме в Небраске. Бекон, который продавался в картонных коробочках и вощеной бумаге, не имел такого восхитительного аромата, как домашний.
Ящеры не притронулись к яйцам, скорее всего, потому, что сами вылуплялись из яиц. Но бекон им понравился. Ристин слизал жир своим длинным змеиным языком - так они вытирали рот.
- Как вкусно! - сказал он и кашлянул особым образом, подчеркивая свои слова. - Напоминает наш аассон.
- Для аассона мало соли, - заявил Ульхасс, потянулся к солонке, присыпал солью бекон, откусил кусок. - Так намного лучше.
Ристин тоже взял солонку и зашипел от удовольствия, когда попробовал, что у него получилось.
Сэм и Барбара обменялись взглядами: с точки зрения людей соли в беконе хватало. Будучи человеком любознательным, Сэм тут же попытался понять, почему он показался ящерам пресным. Они говорили, что их Дом намного теплее Земли, а моря значительно меньше. Значит, наверняка они более соленые - например, как озеро Солт-Лейк. Когда они приедут в Денвер, надо будет у кого-нибудь спросить.
И вот они уже снова заняли места в фургонах. Ульхасс и Ристин залезли в свой и быстро накрылись соломой и одеялами, под которыми прятались, чтобы хоть немного согреться. Иджер собрался помочь Барбаре (плевать на ее возмущение, он хотел знать наверняка, что у нее все в порядке!), когда увидел всадника, направлявшегося прямо к ним. Незнакомец в потрепанной зеленой форме и каске вместо кавалерийской шляпы почему-то вызвал у Сэма ассоциацию с Диким Западом.
Большая часть фургонов еще оставалась пустой, поскольку многие не успели закончить завтрак и начать погрузку. Заметив Сэма и Барбару, всадник натянул поводья.
- Мадам, - крикнул он, - вы случайно не знаете, где я могу найти Барбару Ларсен?
- Я... была... Я Барбара Ларсен, - ответила она. - А что вы хотите?
- Сразу нашел! - обрадовался всадник. - Вот уж повезло так повезло!
Он спрыгнул с лошади и подошел к Барбаре.
"Наверное, дело в его сапогах", - подумал Сэм Иджер.
Высокие, черные, блестящие, казалось, что пройти в них можно не более пары футов. Незнакомец засунул руку в карман куртки, вытащил конверт и протянул его Барбаре.
- Вам письмо, мэм.
Уже в следующее мгновение он вскочил на своего коня и, не оглядываясь, умчался прочь.
Иджер некоторое время смотрел ему вслед и только потом повернулся к Барбаре
- Что тут происходит? - спросил он.
Она не ответила, только смотрела на конверт и молчала. Тогда и Сэм на него взглянул. Ни марки, ни обратного адреса, только имя Барбары, и больше ничего. Барбара смертельно побледнела.
- Почерк Йенса, - прошептала она.
Иджер сообразил, что это значит, только через пару секунд.
- Господи Иисусе! - пробормотал он.
У него появилось такое чувство, точно рядом с ним разорвался снаряд ящеров.
- Открой, - посоветовал он Барбаре, и ему показалось, будто его голос доносится откуда-то издалека.
Барбара неуверенно кивнула. Потом чуть не разорвала письмо, пытаясь вскрыть конверт. Сэм заметил, что, когда она разворачивала листок бумаги, у нее дрожали руки. Записка внутри была написана тем же почерком, что и имя на конверте. Заглядывая через плечо Барбары, Иджер прочитал:

"Дорогая Барбара, мне пришлось долго топать ногами, прежде чем я получил разрешение отправить тебе письмо, но в конце концов я своего добился. Ты, наверное, уже поняла, что я нахожусь в городе, в который ты направляешься. На обратном пути мне пришлось пережить массу интересных (!!) приключений, но все закончилось благополучно. Надеюсь, ты тоже в полном порядке. Я так рад, что ты скоро приедешь... я по тебе ужасно соскучился. С любовью, Йенс".

И ряд букв "X" чуть ниже подписи.
Барбара посмотрела на письмо, потом на Сэма, и снова на письмо. Она держала его в правой руке. А левая, которая, судя по всему, не имела ни малейшего представления о том, что делает правая, словно по собственной воле легла на живот поверх старого шерстяного свитера.
- О, Господи, - проговорила Барбара, обращаясь то ли к себе, то ли к Сэму Иджеру, то ли к самому Богу. - И что же мне теперь делать?
- Что _нам_ теперь делать? - поправил ее Иджер.
Она посмотрела на него так, словно на минуту забыла о его присутствии, потом заметила свою руку с растопыренными пальцами, прикрывавшую живот, и быстро ее отдернула.
Сэм отшатнулся, точно она его ударила.
- Сэм, прости меня, - воскликнула Барбара. - Я не имела в виду... - Она расплакалась. - Сама не знаю, что я имела в виду. Все вдруг перевернулось с ног на голову.
- Это точно, - согласился с ней Иджер и вдруг, удивляясь своей реакции, рассмеялся.
Барбара сердито на него посмотрела и поинтересовалась:
- Что смешного в таком, таком... - она не закончила фразы, и Сэм ее не винил - разве можно найти слова, которые описали бы то безумное положение, в котором они оказались.
- Вчера вечером я узнал, что стану отцом, - сказал он. - А сегодня уже не уверен, могу ли продолжать считать себя мужем. По-моему, очень забавно.
Хороший сюжет для Голливуда. Нет, пожалуй, слишком фривольный. Жаль. Сэм представил себе Кэтрин Хепберн и Кэри Гранта - или, например, Янга в роли парня, оставшегося с носом. Потрясающий фильм, убьешь несколько часов в кинотеатре и выйдешь, насмеявшись вдосталь.
Но если такое происходит с тобой, это совсем не то же самое, что на экране... в особенности, когда ты не знаешь наверняка, чья роль тебе отведена - Кэри Гранта или Роберта Янга... но практически уверен, каким будет ответ.
Барбара улыбнулась, и Сэму показалось, будто лучик солнца выглянул из-за туч.
- Действительно забавно. Похоже на дурацкий фильм...
- Знаешь, я тоже об этом подумал, - радостно сообщил ей Иджер; сейчас любое, даже крошечное подтверждение того, что их мысли совпадают, было даром Небес.
Тучи снова набежали и скрыли солнце.
- Кому-то будет очень больно, Сэм, - сказала Барбара. - Мне придется заставить страдать человека, которого я люблю. А я не хочу. Но я не знаю, что тут можно сделать.
- Я тоже, - проговорил Иджер.
Он изо всех сил старался не показать ей, как взволнован и обеспокоен. Пользы от этого никакой. Почему-то Сэму вспомнился отбор в профессиональную команду, который он проходил... полжизни назад - тогда он тоже не знал, возьмут его или нет.
Но как ни старался Сэм скрыть свои опасения, они никуда не девались, и его мучили жестокие сомнения. Разве может Барбара его выбрать? Они с Йенсом прожили вместе много лет, а с ним она знакома всего несколько месяцев, да и любовниками они стали совсем недавно. И, вообще, между физиком-ядерщиком и игроком низшей лиги с травмированным коленом, которое каждый раз предупреждает его о том, когда начнется дождь, огромная пропасть.
Но ведь Барбара беременна, она носит его ребенка. Это ведь не мелочь, верно? Господи, в обычных обстоятельствах на них, точно стая растревоженных тараканов, набросились бы возмущенные адвокаты. И полиция. Двоеженство, супружеская неверность... Получается, что вторжение ящеров, которое нарушило привычное течение жизни, не такое уж и зло.
- Милая? - вздохнув, сказал Сэм.
- Что? - устало спросила Барбара, которая снова перечитывала письмо.
Иджер не винил ее, он просто расстроился.
Сэм взял ее руки в свои, и она не стала возражать, но не сжала их, как делала всегда. Край сложенного листка бумаги больно впился Сэму в ладонь, но он заставил себя думать о другом и постарался сосредоточиться на том, что собирался ей сказать.
- Милая, - повторил он и замолчал, словно искал подходящие слова, хотя Барбара знала о словах столько, сколько ему не узнать, даже если бы он прожил сто лет. - Милая, для меня самое главное в мире, чтобы ты была счастлива. Поэтому делай то, что считаешь нужным... поступай, как тебе кажется правильным... я приму любое твое решение, потому что я тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдала.
Барбара разрыдалась, спрятав лицо у него на груди.
- А как я должна поступить, Сэм? - всхлипывая, спросила она, голос ее звучал жалобно и совсем тихо; Сэм практически не разбирал слов. - Я тоже тебя люблю, и... и Йенса. А ребенок...
Иджер продолжал ее обнимать, сам с трудом сдерживая слезы. И тут появился Энрико Ферми, который направлялся к ним, держа за руку свою жену.
- Что-нибудь случилось? - спросил он с беспокойством.
- Можно сказать и так, сэр, - ответил Иджер. Неожиданно он понял: физик должен узнать о том, что Йенс Ларсен жив. Он погладил Барбару по спине и сказал: - Милая, покажи письмо доктору Ферми.
Барбара молча протянула письмо. Физик надел очки, прищурился и принялся изучать листок бумаги.
- Какая чудесная новость! - вскричал он, и на его лице расцвела радостная улыбка. Затем, повернувшись к жене, он что-то сказал ей по-итальянски. Она ответила ему с некоторым сомнением в голосе, и улыбка Ферми погасла. - Ой! Как все... сложно. - Он кивнул, довольный тем, что ему удалось найти нужное слово. - Да-да, сложно.
- Уж можете не сомневаться, - грустно согласился с ним Иджер.
- Не просто сложно, - вмешалась Барбара. - У меня будет ребенок.
- Ой! - выдохнули одновременно Ферми и его жена Лаура. - Боже!
Ферми чувствовал себя абсолютно уверенно и спокойно в туманном царстве мысли, куда Сэм Иджер даже и не мечтал проникнуть. Но когда дело доходило до самых обычных жизненных проблем, Нобелевский лауреат ничем не отличался от простых смертных. Когда Сэм это понял, ему почему-то стало легче.
- Мы хотим сказать вам поздравления, - с еще более чудовищным акцентом, чем у мужа, проговорила Лаура. - Но... - она беспомощно развела руки в стороны.
- Вот именно, - согласился с ней Иджер. - Но... Ферми вернул Барбаре письмо.
- Вы прекрасные люди, - сказал он. - И я не сомневаюсь, что вам удастся найти выход, который устроит всех. - Затем, чуть прикоснувшись пальцами к полям шляпы и взяв за руку жену, он развернулся и зашагал прочь.
Сначала Сэма тронул комплимент, который сделал им с Барбарой физик, но довольно быстро он сообразил, что именно хотел сказать Ферми. "Не мое это дело, ребята". Он чуть было не разозлился, но вскоре понял, что физик совершенно прав. Они - Барбара, Йенс и сам Иджер - разберутся со своими проблемами... так или иначе.
Только вот он не знал, каким будет исход.
В тот день они проехали около тринадцати миль, и почти все время молчали. Барбара, казалось, погрузилась в собственные мысли, и Сэм не хотел ей мешать. Ему и самому было необходимо подумать; может быть, Барбара нарочно давала ему возможность осознать случившееся. Ульхасс и Ристин, ничего не замечая, болтали между собой, но когда они пару раз перешли на английский и решились задать какой-то вопрос, в ответ они услышали невнятное мычание, и оставили все попытки привлечь к себе внимание Сэма и Барбары.
Отель "Сент-Луис" на авеню Сент-Луис в Ловленде видал лучшие времена. Еда здесь оказалась хуже, чем та, которой их кормили в столовой колледжа накануне, а комната, выделенная Сэму и Барбаре, совсем маленькой и не слишком чистой.
Зато здесь стояла двуспальная кровать. Увидев ее, Сэм сначала обрадовался; он очень любил спать рядом с Барбарой, такой теплой и желанной. А заниматься любовью в просторной постели было просто чудесно - по крайней мере, до сих пор.
Барбара посмотрела на кровать, потом на Сэма и снова перевела глаза на кровать. Он понимал, что в голове у нее проносятся те же мысли, что и у него, но молчал. Решение принимать не ему.
Барбара быстро окинула взглядом комнату, кроме кровати, здесь стоял маленький столик, несколько старых стульев и ночной горшок - значит, канализация не работает. Барбара покачала головой.
- Я не собираюсь отправлять тебя спать на пол, Сэм, - сказала она. - Так нельзя.
- Спасибо, милая.
Ему приходилось спать в самых тяжелых условиях, когда он участвовал в боевых действиях против ящеров; Сэм знал, что заснуть он сможет и на полу... но в одной комнате с собственной женой... это было бы невыносимо.
- Как все запутано, - задумчиво проговорила Барбара. - Сложнее, чем я думала. - Она смущенно улыбнулась. - А говорят, что так не бывает.
- Да уж.
Сэм уселся на один из стульев и сбросил ботинки на потертый ковер.
Барбара сняла с кровати покрывало. Под ним оказалась целая куча одеял, теплых и толстых - лучшее, что могла предложить им комната. Вскрикнув от удовольствия, Барбара открыла свой чемодан и достала длинную фланелевую ночную рубашку.
- Сегодня нам не придется спать в одежде, - сказала она и, подняв руки, собралась снять свитер, но замерла на месте и посмотрела на Сэма.
- Хочешь, чтобы я отвернулся? - спросил он, хотя каждое слово причиняло ему страшную боль.
Сэм Иджер сидел на своем стуле и наблюдал за тем, как Барбара пытается принять решение. Ее сомнения укололи его. Однако в конце концов она покачала головой и сказала:
- Да ну, что за глупости. Мы же все-таки с тобой женаты... в каком-то смысле.
"Вот уж точно, в каком-то смысле", - подумал Сэм, и в голове у него возникла очередная картина, изображавшая разъяренных адвокатов.
Он снял рубашку и хлопчатобумажные брюки, Барбара - свитер и джинсы. Ночная сорочка с тихим шорохом заскользила по гладкой коже. Ложась спать, Сэм старался снять столько одежды, сколько позволяла погода. Сегодня, когда у них много одеял, можно оставить носки, трусы и майку. Он быстро забрался в постель, в комнате было холодно.
Барбара последовала его примеру. Потом задула свечу на ночном столике, и их окутал мрак - при опущенных шторах и жалюзи, почти абсолютный.
- Спокойной ночи, милая, - сказал Сэм и по привычке потянулся к Барбаре, чтобы поцеловать ее перед сном.
Она не ответила на поцелуй, и он поспешно вернулся на свою половину кровати. Они лежали рядом, в одной постели, но между ними проходила Линия Мажино. Сэм вздохнул и подумал, что вряд ли сумеет сегодня уснуть. Он ворочался и пытался устроиться поудобнее, и снова ворочался. Он чувствовал, что Барбара тоже никак не может улечься, при этом они изо всех сил избегали прикасаться друг к другу. Через некоторое время, показавшееся Сэму вечностью - но, скорее всего, где-то около полуночи - он задремал.
Сэм проснулся на рассвете от того, что понял - нужно воспользоваться горшком. Несмотря на то, что вечером он и Барбара старались держаться подальше друг от друга, заснув, они снова оказались рядом - замерзли, или безо всякой на то причины. Рубашка Барбары задралась, одну ногу она положила на ноги Сэма.
Он лежал, наслаждаясь ощущением близости и гадая, доведется ли ему испытать его еще когда-нибудь. А потом Сэм задал себе очень трудный вопрос: зачем он над собой измывается, если знает почти наверняка, что Барбара выберет не его. Какого черта? Он провел столько сезонов на бейсбольном поле, упрямо пытаясь добиться успеха... По большому счету сейчас происходит то же самое.
Все, горшок зовет. Стараясь не разбудить Барбару, Сэм осторожно выскользнул из-под одеяла. Однако она проснулась и подняла голову.
- Извини, милая, - прошептал он. - Мне нужно встать на минутку.
- Все в порядке, - шепнула она в ответ. - Мне тоже нужно. Давай, ты первый.
Барбара откатилась на свою половину кровати, но на сей раз не так, словно боялась заразиться от него проказой. Сэм обошел столик, отыскал в темноте горшок, а потом протянул его Барбаре.
Зашуршала ночная рубашка, затем Барбара убрала горшок с дороги и вернулась в постель.
- Еще раз спокойной тебе ночи, - сказал Иджер.
- Спокойной ночи, Сэм.
К его удивлению и удовольствию, Барбара скользнула к нему под одеяло и крепко его обняла, он быстро прижал ее к себе. Какое удивительное, чудесное ощущение! Но прошло всего несколько секунд, и Барбара отодвинулась, вернулась на свое место, а Сэм не стал ее удерживать. Он знал, что если попытается, потеряет навсегда.
Он еще довольно долго не мог устроиться удобно и заснуть, но потом его все-таки сморил сон. Сэм пытался понять, какое значение для его будущего имеет это короткое объятие. Точно так же в ушедшее мирное время он старался разгадать слова менеджеров, которые несли в себе конец карьеры или, наоборот, ее расцвет.
Но, как и в большинстве случаев тогда, так и сейчас он не имел ни малейшего представления о том, что его ждет. Впрочем, Сэм Иджер знал наверняка одно: то, что Барбара его обняла, прежде чем снова уснуть, согрело ему сердце. И еще - что бы ни происходило, прежде чем будет принято окончательное решение, пройдет много времени. Эта мысль его успокоила и, в конце концов, он уснул.
* * *
Гейнрих Егер положил руку на грузовой отсек, расположенный поверх гусеничной цепи "Пантеры". Сталь согрела руку - весна возвращалась во Францию быстрее, чем в Германию, не говоря уже о Советском Союзе, где он провел прошлую зиму.
Экипажи танков стояли около своих машин, ждали, когда он заговорит. Сквозь ветви деревьев, надевших новый зеленый наряд, проглядывало солнце, и танкисты в комбинезонах походили на черные кляксы на ярком фоне. Специалисты по маскировке разрисовали танки в красно-коричневые и зеленые пятна, тут и там усеянные маленькими желтыми мазками - они называли свое художество "раскраска для засады". Вермахт не смог больше ничего придумать, чтобы сделать машины невидимыми с воздуха. Насколько защита окажется эффективной, покажет время.
- Если не считать топливного насоса, - сказал Егер и ласково похлопал "Пантеру" по теплому боку, - это лучший в мире танк, сделанный человеческими руками.
Экипажи "Тигров", входивших в его подразделение, начали бросать на него сердитые взгляды, но он и так знал, что они будут недовольны. Массивная 88-миллиметровая пушка "Тигров" нравилась им больше, чем 75-миллиметровая "Пантеры", даже несмотря на то, что новые танки, благодаря правильно изогнутой броне, оказались более маневренными.
- Однако, - продолжал он и замолчал на одно короткое мгновение, - если вы попытаетесь сразиться с ящерами, полагаясь только на свои машины, вас ждет неминуемая смерть. Вы должны помнить, что наша Родина не может себе этого позволить. Считайте, что вы идете в бой против "Т-34" на "Т-II".
Вот теперь его слушали все. Рядом с самой могучей советской машиной старый немецкий танк с 20-миллиметровой пушкой и тонкой броней казался безвредной детской игрушкой, а родственников экипажа ждало сообщение следующего содержания: "С прискорбием извещаем...", и так далее. Однако, несмотря на технические недостатки машин, солдатам Вермахта все-таки удалось проникнуть вглубь России.
- Иными словами, нам придется наносить удары из засады, - продолжал Егер. - Мы приманим неприятеля на пару наших танков, а потом атакуем его с флангов и тыла. Вы все знаете, как это делается, потому что большинство из вас побывало на Восточном фронте.
Егер уже в который раз порадовался тому, что ему дали возможность подобрать экипажи. Посылать против ящеров новичков нельзя - они погибнут в первом же бою. Даже и сейчас жертв будет много.
- Оборудование и всякие там приборы у них лучше, чем у нас, - напомнил он. - Тактика хуже. Судя по тому, что я видел на Украине в прошлом году, ящеры еще больше, чем большевики, склонны к стереотипам. Но благодаря своей превосходной технике, они сумеют нанести вам существенный урон, если вы будете делать ошибки. Как танкисты, они ничего особенного собой не представляют, но я бы многое отдал за то, чтобы заполучить одного из них в плен. Вопросы?
- У нас будет поддержка с воздуха? - спросил какой-то парень из экипажа "Тигра".
- Сомневаюсь, - сухо ответил Егер. - Все, что мы поднимаем в воздух, ящеры стараются немедленно сбить.
Он подумал о Людмиле Горбуновой и ее маленьком самолетике. Егер так и не получил ответа на свое последнее письмо, однако сейчас почта работает просто отвратительно... Но он все равно ужасно волновался. Подниматься в воздух, чтобы сразиться с ящерами, такое же самоубийство, как воевать против них в танках.
- А их вертолеты мы увидим, верно? - спросил тот же парень.
- Если вы уже знаете ответ, зачем задавать вопрос? - поинтересовался Егер. - Да, скорее всего, увидим. Если вы услышите шум двигателя, но вас не успеют заметить, со всех ног бросайтесь под прикрытие деревьев. Если взорвется танк из вашего отряда, а вы при этом не вошли в контакт с неприятелем, со всех ног бросайтесь под прикрытие деревьев. Что-нибудь еще? Нет? Хорошо, тогда в путь. Хайль Гитлер!
- Хайль Гитлер! - хором ответили экипажи танков и начали забираться внутрь.
Егер пытался оценить их реакцию на свои слова Они больше не уверены в быстрой победе - да и в победе, вообще - как это было, когда Германия собиралась нанести удары по Польше, Франции и Советскому Союзу. Все знали, на что способны ящеры.
Но солдаты, не колеблясь, шли в бой, стараясь остановить врага как можно дальше от Германии. Без особой надежды на успех, бесстрашно, они попытаются сделать все, что в их силах, чтобы выполнить приказ Вермахта.
Егер забрался на свой танк, скользнул внутрь. У него за спиной заработал двигатель Майбаха. Егер пожалел, что он не дизельный, как у русских. Нефтеперерабатывающий завод не просто сгорел, когда в него угодил снаряд ящеров - он взорвался.
- Держи на юго-запад, - передал он по интеркому приказ водителю. - Помни, мы ищем хорошую позицию с точки зрения обороны. Нужно засесть в засаду, прежде чем мы наткнемся на ящеров, направляющихся на север из Безансона.
После прибытия на Землю, ящеры выработали свою особую стратегию наступления: они приближались к Бельфору медленно, но неуклонно. На самом деле, гораздо медленнее, чем планировали, поскольку им приходилось реагировать на огонь немецкой пехоты и французских партизан. Если повезет, танковый полк Егера - вернее, танковое боевое подразделение, поскольку в его состав входили разные машины - сумеет задержать неприятеля. А если _очень_ повезет, им удастся остановить инопланетян.
У "Пантеры" ход был намного мягче, чем у старых танков, на которых Егер воевал в Советском Союзе. Причина заключалась в принципиально новой конструкции колес. Так что теперь, когда танк катил по дороге, у Егера не возникало ощущения, будто у него вот-вот оторвутся почки - исключительно неприятное чувство. Вот если бы еще проклятый топливный насос не ломался...
Несмотря на рокот двигателя и скрип гусениц, какое удовольствие ехать, высунув голову и плечи из башни в ясный весенний день, когда даже воздух пахнет как-то особенно - зеленью и близким летом! На полях и в трещинах асфальтового покрытия появилась зеленая трава, тут и там высунули яркие разноцветные головки цветы. Конечно, если бы не война, трава на дороге давно пала бы жертвой безжалостного транспорта, а так, скорее всего, здешние места не видели никаких машин вот уже несколько месяцев.
Расположившийся справа от Егера Клаус Майнеке громко чихнул, потом еще раз, и еще. Стрелок вытащил из нагрудного кармана платок и оглушительно, с удовольствием высморкался.
- Ненавижу весну, - проворчал он. Глаза у него покраснели и ©пухли. - Проклятая аллергия меня доконает.
"Не бывает, чтобы все были счастливы", - подумал Егер.
Они миновали Монбельяр, где находились заводы "Пежо", их пришлось закрыть из-за нехватки топлива и сырья, затем выбрались на дорогу, которая шла параллельно реке Ду, к юго-западу от Безансона, и приближала их к ящерам, направлявшимся в Бельфор.
Егер отчаянно вертел головой по сторонам, стараясь не пропустить появления самолета или вертолета противника, который без проблем превратит его танк в погребальный костер.
- А у вас настоящий взгляд немца, полковник, - фыркнул Майнеке.
- Взгляд немца? Никогда не слышал, - удивленно проговорил Егер.
- Меня призвали служить на "Пантерах" из Африканского корпуса, а не из России, - объяснил стрелок. - Это мы так шутили. Нам приходилось постоянно ходить, задрав голову - следить, не появится ли самолет англичан, а потом и ящеров. Заметишь в небе точку, ищи скорее ямку, в которой можно спрятаться.
Перед тем, как на Землю прилетели ящеры, Егер завидовал тем, кто служил в Северной Африке. Война с англичанами велась там чисто, по джентльменским правилам - "такой и должна быть война", считал Гейнрих Егер. В России обе армии сражались отчаянно, яростно и жестоко. Бабий Яр и массовое убийство евреев, да и многое другое... просто чудо, что польские евреи не прикончили его, когда он возвращался в Германию.
Впрочем, Егер не любил предаваться размышлениям на подобные темы, потому что у него мгновенно возникал очень неприятный вопрос: "Что делает его страна в покоренных странах?"
- Ну, и как изменилась жизнь в пустыне после прихода ящеров? - спросил он.
- К худшему, - ответил Майнеке. - Мы побеждали британцев, они очень храбрые, но их танки не идут ни в какое сравнение с нашими, я уж не говорю про тактику. Если бы мы вовремя получали боеприпасы и все необходимое, мы разбили бы их наголову, но Восточный фронт считался главным и снабжался в первую очередь.
- Нам тоже вечно чего-то не хватало, - заметил Егер.
- Наверное, полковник. Но многое из того, что отправлялось нам, попадало на дно Средиземного моря. Впрочем, вы же спросили меня про ящеров. Они разбили наголову и нас, и англичашек. Им в пустыне _понравилось_, а нам там негде было прятаться от их самолетов. Знаете, по правде говоря, "немецкому взгляду" научились и англичашки тоже.
- Беда не приходит одна, - глубокомысленно заметил Егер. Затем, продолжая оглядываться по сторонам, неожиданно скомандовал водителю: - Стой!
Большой боевой танк замедлил скорость, а потом замер на месте. Егер еще больше высунулся из башни и помахал рукой колонне, приказывая остановиться. Затем принялся внимательно изучать небольшую горную гряду, появившуюся сбоку от дороги. Она заросла низким кустарником и молодыми деревьями, а ее вершина находилось примерно в четырехстах метрах от дороги. Нужно разведать, что лежит за холмами, предусмотреть пути отступле-йия - они ни в коем случае не могли себе позволить встретиться лицом к лицу с ящерами: так можно и без головы остаться.
Егер велел водителю "Пантеры" въехать по склону на самую вершину гряды. Чем больше он изучал обстановку, тем больше ему нравилось выбранное место - лучшего для организации обороны не найти.
Следуя приказу, большинство танков расположилось вдоль склонов гряды. Затем Егер отправил четыре "T-IV" и одного "Тигра" навстречу ящерам, чтобы заманить ничего не подозревающих инопланетян в ловушку.
Теперь оставалось только ждать и не пропустить решительный момент. Позади гряды располагался маленький прудик, в который впадала речка. Из воды то и дело выпрыгивали большие рыбины, охотившиеся на мух, а потом с громким плеском возвращались на глубину. Егер вспомнил, что где-то в его хозяйстве имеется крючок и тонкая веревка. Жареная форель или щука - звучит очень соблазнительно. Намного приятнее, чем давно осточертевший концентрат из пайка.
Из кустов, росших на дальнем берегу пруда, вышел француз в гражданской одежде. Егер нисколько не удивился, увидев у него на плече винтовку. Он помахал ему рукой, тот ответил на приветствие, а потом снова скрылся в кустах. До появления ящеров французское Сопротивление сражалось с немцами, оккупировавшими их страну. Теперь они объединились против нового захватчика: с точки зрения местных жителей немцы представляли собой меньшее из двух зол.
"Уже неплохо", - подумал Егер.
В Польше меньшим из двух зол евреям показались ящеры. Судя по тому, что ему стало известно про деятельность его соплеменников, он их за это не винил.
Пару раз он пытался разговаривать с офицерами, которым доверял, о том, что делала Германия на востоке. Ничего у него не вышло - всякий раз его категорически отказывались слушать, словно хотели сказать: "Я не желаю ничего знать". Он уже и не помнил, когда обсуждал эти темы в последний раз.
Издалека донесся грохот пушечного выстрела, и тут же в наушниках раздался громкий крик:
- Вступили в бой с передовыми силами противника. Постараемся привести разработанный план в исполнение. Будем... - передача резко оборвалась; Егер знал, почему.
Прогремели новые выстрелы из 75-миллиметровых пушек "Т-IV"; глухо, мощно заговорила 88-миллиметровая пушка "Тигра"; в ответ раздались похожие на громыхание грома залпы орудий ящеров. Затем Егер услышал совершенно иной звук - не такой громкий, рассеянный, перемежающийся короткими взрывами и щелчками. Значит, горит танк.
- Пробили броню, - прошептал он.
Заряжающий отправил снаряд с черным носом в дуло пушки. Где-то на дороге взорвался танк. Егер прикусил губу; гибли люди, его товарищи по оружию, умирали страшной мучительной смертью.
"А если все танки сгорят, не успев привести за собой врага, какой смысл в моей засаде?" - спросил человек-Егер у Егера-офицера.
Он знал, что жертвы будут, но считал, что должен постараться сохранить как можно больше жизней.
Егер выпрямился и подал рукой сигнал приготовиться. Командиры танков молча повторяли его жест. Пользоваться передатчиком он сейчас не хотел. Ящеры обладали потрясающей способностью перехватывать радиосигналы своих врагов. Словно глядя на себя издалека, Егер почувствовал, как отчаянно бьется в груди сердце, и все замирает внутри. Вот что делает с человеком страх. Но ты не должен позволить ему взять верх!
По дороге мчался "T-IV", двигатель у него явно барахлил, а люди внутри превратились в кровавое месиво Танк грохотал, рычал и скрипел, словно был готов в любую минуту развалиться на части.
Его преследовал танк ящеров, который скользил по дороге практически бесшумно, а за ним еще один, и еще, и еще... Егер знал, что они играют с подбитым танком, точно кошка с мышкой, потому что на их орудиях имелись специальные стабилизаторы, позволявшие вести прицельный огонь на ходу. Но прежде чем уничтожить врага, ящеры решили сначала немного развлечься.
"Посмотрим, как вы сейчас развлечетесь", - подумал Егер и крикнул:
- Огонь!
Из-за того, что он так и остался снаружи, грохот выстрелов его оглушил. Из дула вырвалась вспышка пламени, танк окутал дым.
- Попал! - радостно завопил Егер.
И действительно снаряд угодил в самую середину вражеского танка, башня накренилась, ее практически сорвало с места. Егер подумал, что не хотел бы оказаться внутри машины, в которую попал почти семикилограммовый снаряд.
Но броню ящеры делали превосходную, очень прочную. Снаряд сорвал бы башню с британского танка или даже советского "Т-34" и в единую долю секунды превратил бы его в настоящий огненный ад. Однако машина противника не только не загорелась, водитель сумел развернуться и бросился наутек из западни, приготовленной Егером.
- Огонь! Еще раз в ту же цель! - крикнул Егер.
Новый залп поставил восклицательный знак в его приказе.
Остальные немецкие танки, расположившиеся на склонах горной гряды, тоже открыли огонь. Ящеры предоставили в их распоряжение мишень, о которой танкист может только мечтать - менее защищенные бока своих машин и отсеки, где располагались двигатели. Один из них уже вспыхнул веселым оранжевым пламенем - снаряд (интересно, чей - "Пантеры" или "Тигра"?) угодил в какой-то жизненно важный орган машины.
Егер знал, что ящеры не способны быстро реагировать на атаки с флангов - в этом смысле они даже хуже русских, которые не знают, что им делать в нестандартных ситуациях. Неприятель потерял несколько важных минут - кто-то попытался повернуть назад и спастись бегством, другие, оставаясь на месте, разворачивали орудия в сторону немецких машин. В результате немцы получили возможность обстрелять более уязвимые части их танков. Еще одна вражеская машина превратилась в огненный шар, еще...
Впрочем, через некоторое время ящеры пришли в себя и начали по очереди поворачиваться в ту сторону, откуда по ним вели огонь немецкие стрелки. Ни одно земное орудие не могло пробить передние прозрачные пластины, установленные на танках ящеров. Стрелок из экипажа Егера попытался, но его выстрел не причинил неприятелю никакого видимого урона.
И тут инопланетяне повели ответный огонь. Им приходилось целиться в небольшие мишени, но в других они и не нуждались: система наведения у них была лучше, чем на новых "Пантерах". А кроме того, ракеты ящеров срезали башни немецких танков, точно нож масло
Находившийся неподалеку от "Пантеры" Егера "T-IV" неожиданно лишился "головы", внутрь посыпались осколки, а сама башня покатилась вниз по склону и рухнула прямо в пруд. Корпус танка охватило пламя, от которого занялись близлежащие кусты.
Затем снаряд ящеров, будто играючи, снес башню "Тигра". Егер был потрясен. Он надеялся, что 100-миллиметровая броня послужит надежной защитой в сражении с ящерами. Оказалось, что он ошибся. Он взял в руки передатчик.
- Отступаем! - приказал он.
Двигаться, не останавливаться, создать неразбериху, чтобы ящеры запутались, не поняли, что происходит - вот наш единственный шанс спастись в сражении с _таким_ неприятелем. В стационарном бою нам ничего не светит.
Словно оказавшись на противоположном склоне гряды, Егер понял, какие мысли проносятся в голове командира ящеров. Если они поднимутся вверх по склону и начнут преследовать отступающие немецкие машины, те не смогут причинить им особого вреда, потому что передняя броня у них практически неуязвима. Затем ящеры спокойно уничтожат отряд, заманивший их в ловушку, и продолжат путь в Бельфор.
Егер снова включил передатчик:
- Отступайте так, чтобы оказаться по обе стороны гряды. Нужно хорошенько обстрелять их с флангов, когда они бросятся нас догонять.
Его "Пантера" промчалась по маленькой речке, впадавшей в пруд; во все стороны полетели фонтаны брызг. Как Егер и предполагал, несколько машин противника покатило вверх по склону, наступая на немецкие танки. Они ни секунды не сомневались в собственной неуязвимости; будь он инструктором во время учений, он бы поставил им очень низкую оценку. Правильное тактическое решение заключалось в следующем - остаться на противоположном склоне в полузакрытой позиции и обстрелять неприятеля, подвергая при этом себя минимальной опасности.
Егер вспомнил свое первое большое сражение с ящерами. Тогда они совершили такую же ошибку, и ему удалось подстрелить вражескую машину из своего старенького танка - мало кто из немецких танкистов мог похвастаться таким достижением.
Однако на сей раз он не успел пробить снарядом брюхо вражеского танка в том месте, где броня была совсем тонкой. Один из ящеров выстрелил, и соседний "T-III" охватило пламя. Однако немцы продолжали отстреливаться, и их высокоскоростные снаряды причиняли ящерам серьезный ущерб, если попадали куда следует. Одна из машин неприятеля сбросила скорость и остановилась: снаряд угодил прямо в колеса. Впрочем, от этого танк не перестал представлять опасность; его орудие оставалось в исправности, а башня быстро развернулась в сторону "Пантеры". Ящеры расправились с ней при помощи всего одного выстрела, разворотив изогнутую переднюю пластину, которая считалась неуязвимой.
Еще несколько снарядов угодило в замерший на месте танк противника. В башне и со стороны водителя открылись люки, и ящеры начали выбираться наружу, но их тут же сразил пулеметный огонь. На одно короткое мгновение Егеру стало их жаль - они сражались храбро, хоть и не слишком умно. Впрочем, это не помешало ему издать воинственный клич, когда он увидел, как они повалились на землю.
Через минуту после того, как из танка вылез последний ящер, которого, разумеется, тоже пристрелили, машина загорелась. Круг дыма, ровный, точно его выпустил старик, который всю жизнь курит сигары, вырвался из открытого люка над местом командира. Затем, по-видимому, взорвались все боеприпасы, имевшиеся внутри, потому что танк превратился в пылающий шар, а во все стороны полетели охваченные пламенем обломки.
И тут над грядой появился вертолет ящеров, который тут же начал выпускать ракеты, похожие на раскаленные ножи. Пулеметчики открыли по нему огонь, но особого вреда причинить не могли. Однако как раз в этот момент "T-IV", начал разворачивать пушку в сторону второго танка ящеров и оказался прямо под вертолетом. Егер так и не узнал, командир отдал такой приказ, или стрелок действовал по собственной инициативе, только 75-миллиметровый снаряд разворотил вражеской машине брюхо, и она, мгновенно загоревшись, рухнула на землю. Егер ликующе завопил.
Командиру другого неприятельского танка, перебравшегося через горную гряду, следовало отдать приказ к отступлению. Но его башня отчаянно вращалась, словно сидевшие внутри инопланетяне не знали, что же им делать, куда стрелять. Немцы неуверенностью не страдали, и сомнения по поводу того, где находится мишень, их не мучили. А "Пантеры" и "Тигры", которые, конечно, уступали бронемашинам ящеров, могли нанести им серьезный урон, если оказывались в ситуации, требовавшей мгновенной реакции. Даже 75-миллиметровая пушка нового "T-IV", чрезвычайно уязвимого, когда он попадал под ответный огонь, практически не уступала орудиям "Пантер".
Ящер, наконец, все-таки принял решение отступить, но опоздал. Из отсека, где располагался двигатель поднимался дым и тонкие синие языки пламени. Команда бросилась наружу. Егер не знал, все ли они погибли; слишком густой дым окутал танк. Но если кому-нибудь из них и удалось остаться в живых, то просто потому, что им повезло.
- "Пантеры" вперед! - скомандовал Егер. - "Тигры" и "Т-IV", прикройте нас.
- Сколько "Пантер" на ходу? - спросил Клаус Майнеке.
Егер удивленно заморгал, вопрос стрелка застал его врасплох, но на него следовало получить ответ Вряд ли стоит сломя голову, в одиночку бросаться на другую сторону гряды, где их поджидают ящеры... Нет, по крайней мере, еще два танка промчались мимо горящих машин врагов и друзей, чтобы снова броситься в бой.
Самое разумное, что могли сделать в такой ситуации ящеры, это продолжать двигаться в сторону Бельфора и заставить немцев пуститься в погоню Учитывая, какие у "Пантер" топливные насосы, рано или поздно они застряли бы где-нибудь посреди дороги - в особенности, если бы водители постарались выжать из них максимальную скорость Да и в любом случае танки ящеров гораздо быстрее. Гудериан и Манштейн изобрели такую тактику - сначала навяжи неприятелю свой дебют, а потом будешь думать о последствиях.
Но у ящеров, очевидно, своего Гудериана не было. Егер высунулся из башни, чтобы посмотреть, что они собираются делать. Повернувшись к горной гряде, танки неприятеля замерли на дороге.
- Стоп! - крикнул он своим товарищам.
И остановился сам - какой смысл подставляться под огонь неприятеля, если в этом нет никакой необходимости?
На короткое мгновение все машины застыли на своих местах. Егер считал, что стрелять сейчас нельзя. Они только зря потратят боеприпасы и дадут ящерам знать, где расположились их танки.
Учитывая, что два танка, посланные вперед, не вернулись, ящеры больше на гряду не рвались. Они не были готовы к тому, что в танковом сражении неприятель сумеет причинить им достаточно серьезный ущерб. Егер не думал, что инопланетяне испугались; он научился по достоинству оценивать противника уже через пару недель, проведенных в России. Просто ящеры задумались, пытаясь понять, как же следует вести себя дальше.
Он уже собрался отдать приказ зайти неприятелю с фланга под прикрытием горной гряды и густых кустов, когда в бок вражеского танка, стоявшего немного севернее, ударил снаряд, а через несколько секунд второй залп превратил его в пылающий костер. Егер все еще пытался понять, кто же стрелял, когда из горящей машины начали выскакивать ящеры, которые тут же бросились к кустам. Их сразил пулеметный огонь.
Егер издал победный клич.
- Это "T-IV"! - крикнул он. - Им следовало его догнать и прикончить, а они занялись нами и про него забыли.
Егер тоже про него забыл, но признаваться в этом не собирался даже себе.
Ящеры действительно совершенно выпустили из вида еще один немецкий танк. Его неожиданное появление произвело на них ошеломляющее впечатление - точно так же русские реагировали на какой-нибудь нестандартный маневр. Инопланетяне запаниковали и отступили (в чем не было никакой необходимости). Егер сделал несколько выстрелов в их сторону, просто чтобы напомнить, что его танки на месте, но преследовать неприятеля не стал. Вступать с ними в сражение на открытой местности - все равно что совершить самоубийство.
Клаус Майнеке поднял голову от прицела, и на лице у него расцвела радостная улыбка.
- Клянусь всеми святыми, полковник, у них такие же нежные бока, как у девственниц, с которыми мне приходилось иметь дело, - вскричал он.
- Это точно, - рассмеялся Егер, в соленой шутке стрелка содержалось зерно истины.
Нечто похожее он видел, когда воевал против Красной армии. Если наступать в лоб, русские будут умирать тысячами, но не сдвинутся с места. Обойди их с флангов - или только покажи, что собираешься это сделать, - и они дрогнут. Обращаясь скорее к самому себе, Егер проговорил:
- Похоже, они плохо адаптируются к новым ситуациям. Им не хватает гибкости.
- Точно, господин полковник, - согласился с ним стрелок. - И они заплатили за свою медлительность.
- Верно, - в голосе Егера прозвучало удивление.
Его отряд уничтожил, по крайней мере, пять вражеских танков, не говоря уже о вертолете. Сами они понесли серьезные потери - "Тигры", "Пантеры", "Т-IV" - но зато сумели значительно потрепать неприятельские силы. Интересно, сколько времени требовалось танкам Вермахта, чтобы уничтожить пять бронемашин ящеров в прошлом году? "Т-II", "T-III", чешские машины, "T-IV" с их короткими 75-миллиметровыми пушками, которые использовались для поддержки пехоты - детские игрушки по сравнению с танками ящеров.
Наверное, он сказал это вслух, потому что Майнеке ответил:
- Ну, так то в прошлом году. Кто знает, что еще придумают наши ребятишки? Может быть, "Тигра" с покатой броней и длинной 88-миллиметровой пушкой. Вот тогда ящерам придется задуматься и почесать в затылке.
Слова стрелка заставили и Егера задуматься. Идея ему понравилась. Затем он снова огляделся по сторонам. Он больше не видел дыма и пламени, уничтожающего плоть и металл. Ящеры бежали с поля боя.
- Мы выстояли! - вскричал Егер.
- Да, выстояли! - в голосе стрелка прозвучало удивление - нет, скорее, изумление, которое испытал и Егер. - Я к такому не привык.
- И я тоже, - согласился с ним Егер. - Однажды я попал в партизанский отряд, который организовал налет и немного потрепал силы ящеров, но каждый раз, когда мне доводилось принимать участие в настоящем сражении, мы всегда, в конце концов, отступали... до сих пор. - Он задумался о том, что следует делать дальше. - Теперь можно вызвать пехоту, отправить их вперед по дороге, чтобы они нас прикрыли.
- Пехота! - Майнеке произнес это слово с презрением, присущим всем танкистам. - Какой от пехоты прок против танков ящеров?
- По крайней мере, они нас предупредят, когда те выступят, - ответил Егер. - Снайперы снимут пару командиров; ящеры тоже любят высовывать головы из башни, совсем как мы, когда думают, что им ничего не угрожает. Может быть, подстрелят водителя. А еще я слышал, что у них на вооружении появились какие-то противотанковые ракеты - американцы нам передали.
- Ну, это уже что-то, если, конечно, от них будет толк, - сказал стрелок. - Ящеры нас серьезно потрепали своими ракетами.
- Конечно, но ведь и их танки доставили нам немало неприятностей. Гораздо больше, чем сегодня. - Егер почесал в затылке. Волосы у него спутались и намокли от пота. - Мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы они вели себя так глупо... та парочка, что поперла прямо на нас. Похоже, они не понимали, что делают. Интересно, почему?
- Понятия не имею, господин полковник, - ответил Майнеке, - Но лично меня такое поведение вполне устраивает. А вас?
- Естественно, - сказал Егер.
* * *
Уссмак отчаянно страдал от отсутствия имбиря. Ему хотелось почувствовать себя сильным и умным, способным держать ситуацию под контролем, даже несмотря на то, что он отлично понимал, что на самом деле, это всего лишь иллюзия. Сидевшие у него за спиной в башне танка Хессеф и Твенкель, вне всякого сомнения, погрузили свои языки в порошок, который прихватили с собой. Уссмак знал, что они рассматривают вынужденное бегство с поля боя, как мелкую стычку, небольшую трещину на дороге, ведущей Расу к неизбежной победе.
Уссмак жалел, что не может разделить их оптимизма. Но он больше не доверял имбирю, который заставлял самцов совершать глупые поступки, грозившие им смертью. Два танка помчались в погоню за дойче и перевалили через горный хребет. Ни один из них не вернулся.
Когда он сражался на равнинах СССР, все казалось таким простым: даже легче, чем во время тренировочных боев, которые планировались с учетом того, что техническое обеспечение противника соответствует нормам развитой цивилизации. Советские машины не шли ни в какое сравнение с танками Расы, да и с точки зрения тактики ничего особенного тосевиты предложить не могли.
Когда Уссмак попал в Безансон, самцы предупреждали его, что дойче гораздо более опытные воины. Теперь он понял, что они имели в виду. Никто не обратил внимания на небольшую горную гряду, пока дойче не начали вести оттуда обстрел. Неожиданно Уссмак сообразил, что их самым настоящим образом заманили в западню. Но ведь Раса имеет дело всего лишь с Большими Уродами, которые не в состоянии обмануть ее представителей!
А кроме того, тосевитские танки перестали быть легкой добычей для самцов Расы. Они намного тяжелее и больше русских машин, с которыми Уссмаку довелось познакомиться в СССР, не говоря уже о старых моделях дойче. Их пушки тоже теперь представляют для Расы серьезную угрозу.
- Иди сюда, - услышал он голос Хессефа в микрофоне, прикрепленном к его слуховой перепонке. - У нас порошочка, сколько хочешь. Можем с тобой поделиться, если у тебя своего нет.
- Скоро приду, недосягаемый господин, - ответил Уссмак.
Им просто повезло, что Хессефу не пришло в голову атаковать Больших Уродов и превратить свой танк, а вместе с ним и его экипаж - включая Уссмака - в пылающий шар.
Ему хотелось открыть люк над своим сидением и глотнуть немного прохладного свежего воздуха, но он знал, что делать этого не стоит. Та часть дороги, что шла вдоль реки, не представляла никакой опасности - здесь Большим Уродам с винтовками спрятаться негде. А вот в лесу, протянувшемся до самых гор на западе, может сидеть целая куча тосевитских бандитов, которые только и ждут того, чтобы какой-нибудь неосторожный самец на минутку высунул голову из люка.
Огнестрельное оружие Больших Уродов тоже особой эффективностью не отличается: как правило оно в состоянии выпустить только одну пулю за раз, а пулеметы слишком массивны и неудобны для переноски. Но их не следует недооценивать, иначе вполне может так получиться, что такое вот примитивное орудие сразит тебя наповал, и не видать тебе больше родного Дома.
Уссмак прополз назад через огневой отсек и высунул голову сквозь отверстие внизу башни.
- Смотри, у нас появился новый снаряд! Сейчас ка-а-а-к выстрелим! - вскричал Твенкель. - Ну, раз уж ты здесь, имбиря хочешь?
Прежде чем Уссмак успел сказать "нет", его язык, словно обрел самостоятельность, вырвался изо рта и слизнул маленькую горку чудодейственного зелья с ладони стрелка. Он открыл пасть, медленно ее захлопнул, снова открыл... проглотил порошок.
- Как _здорово_!. - вскричал он. Прошло всего несколько мгновений, а Уссмак чувствовал себя так, точно родился заново. Он тут же забыл о своих страхах, а неприятные мысли забылись. - Вот бы нам сейчас попался какой-нибудь Большой Урод! - Часть его существа твердила, что в нем говорит имбирь, но ему было на все наплевать.
- Это точно! - яростно крикнул Твенкель. - Если они думают, что я опять промахнусь, они очень даже ошибаются.
Итак, значит, Твенкель промахнулся, не попал в цель. Находившийся под воздействием имбиря Уссмак испытал к нему почти такое же презрение, как и к Большим Уродам.
"Он такой бесполезный, что и в целый город не попадет, даже если окажется в самом его центре!" - подумал он.
- Да, мы справились со своей задачей хуже, чем могли бы, - проговорил Хессеф. - В его голосе прозвучала печальная неуверенность; действие порошка заканчивалось, оставив в душе грусть и пустоту. - Может быть, Уссмак прав, - сказал он задумчиво, - и нам не следует принимать имбирь перед сражением.
- Я полагаю, так будет правильнее, недосягаемый господин, - сказал Уссмак. Сейчас любая идея, совпадавшая с его собственными мыслями, показалась бы ему превосходной. - Нам кажется, что у нас все хорошо, когда мы находимся под воздействием зелья, но ведь на самом деле это не так.
Противоречие между реальностью и представлениями о ней потрясло его так сильно, точно мудрую сентенцию произнес какой-нибудь великий Император прошлого.
- Может быть, - тоскливо согласился с ним Хессеф, который явно падал с головокружительных высот эйфории в черную бездну безнадежности.
- Чушь, недосягаемый господин. - Наверное, Твенкель принял новую дозу зелья, прежде чем предложил Уссмаку присоединиться к ним, потому что голос его звучал жизнерадостно и уверенно. - Нам просто не повезло, вот и все. Нельзя постоянно попадать в цель, правда? А у Больших Уродов имелось преимущество - более выгодная позиция.
- Точно, а как они получили преимущество? - поинтересовался Уссмак и ответил на свой собственный вопрос: - Они его получили, потому что мы бросились сломя голову вперед, не оценив местность, в которой оказались А причина в том, что слишком многие из нас приняли солидную дозу имбиря перед тем, как пуститься в путь, - сказал он и от удивления раскрыл рот
Ну вот, он жалуется на имбирь, а сам только что не смог удержаться и стал его жертвой. Какая восхитительная ирония!
- Мы их все равно раздавим, - объявил Твенкель.
- Думаю, когда мы приземлились, мы могли бы их победить, - сказал Хессеф. - Сейчас нам приходится сражаться с усовершенствованными танками... а наши остаются такими же, какими были в самом начале.
- Однако они намного лучше того, что есть у Больших Уродов, - с сердитым шипением заявил Твенкель; из-за наркотика его уверенность перешла в едва сдерживаемую воинственность. - Даже их новые машины медленнее и слабее по сравнению с нашими.
- Да, верно, - сказал Хессеф. - Но они уже не такие медленные и слабые, как те, с которыми мы столкнулись, когда прилетели на Тосев-3. Кто знает, что еще построят тосевиты? - Его передернуло.
В то время как Твенкель под воздействием имбиря становился высокомерным и полностью игнорировал реальность, Хессеф видел эту реальность, словно под увеличительным стеклом, когда впадал в состояние депрессии.
- Если мы их подчиним себе, они больше ничего не построят, - провозгласил Твенкель.
Уссмаку его мысль понравилась. Поскольку имбирь играл у него в крови, он разделял все чувства Твенкеля: Раса добьется всего, чего только пожелает, и ничто ей не помешает. Но он знал, что нельзя полагаться на ощущения, возникающие под воздействием имбиря. К сожалению, большинство самцов, пристрастившихся к тосевитскому зелью, этого так и не поняли. Он пытался взглянуть на себя со стороны, словно на совершенно чужого самца, чтобы посмотреть, что делает с ним наркотик.
- Нам нужно победить их как можно скорее, - заявил он. - Иначе они построят новые машины. А каждая новая машина значительно усложняет наш путь к победе.
- Бегство от их танков не поможет нам одержать над ними победу, - застонав, проговорил Хессеф. - Мы потеряли в сражении целых пять машин! Настоящий кошмар! Одному Императору известно, что про нас говорят в Безансоне.
Он опустил глазные бугорки к полу при упоминании суверена Расы и долго их не поднимал. Вне всякого сомнения, он бился к острых когтях послеимбирной депрессии.
- Вам нужно принять еще одну небольшую дозу порошочка, недосягаемый господин, - проговорил Твенкель и, вытащив маленький флакон, высыпал немного имбиря себе на ладонь.
Командир танка быстро высунул язык, и порошок исчез.
- Ну вот, уже лучше, - сказал Хессеф, когда имбирь снова принял его в свои объятия.
- А чем лучше? - вслух спросил Уссмак. - Мир ничуть не изменился, он такой же. Только вот вы приняли новую дозу зелья. Все остальное осталось по-прежнему.
- Изменилось все, потому что внутри меня играет чудесный порошок. И не важно, насколько отвратительны Большие Уроды, мне плевать! И я не намерен из-за них переживать. Вот буду тут сидеть, на своем тепленьком местечке, и не стану ни о чем думать.
"А если какой-нибудь тосевит выберет именно этот момент, чтобы нас атаковать, мы все погибнем, потому что ты не хочешь сейчас ни о чем думать".
Уссмак промолчал. Несмотря на все, что ему довелось пережить, несмотря на то, что чудесный порошок бурлил в крови, послушание, воспитанное в нем с самых первых дней жизни, не позволило ему высказать вслух свои мысли.
По правде говоря, он сомневался, что Большие Уроды решатся преследовать отступающие танки Расы. Зачем им это? Они собирались задержать продвижение Расы на север и выполнили поставленную перед собой задачу. Им побеждать не обязательно, им нужно оказывать сопротивление.
"Как долго?" - подумал Уссмак.
Ответ, который напрашивался сам собой, ему совсем не понравился: пока у нас не закончатся снаряды и все прочее.
Сегодня мы лишились пяти танков. Хессеф прав: в Безансоне, наверное, будут в ярости, когда узнают, что тут произошло.
"Интересно, сколько всего танков, рассредоточенных по всему Тосеву-3, осталось у Расы?" - подумал Уссмак.
Во время первых дней вторжения, когда они одерживали одну головокружительную победу за другой, казалось, что такие мелочи не имеют значения. Они продвигались вперед в соответствии с планом и крушили все на своем пути. Однако теперь им приходится сражаться по-настоящему и нести потери.
Да, конечно, тосевитам тоже достается. Уссмак отлично все понимал, несмотря на то, что радостное возбуждение, рожденное имбирем, пошло на убыль. Даже в сегодняшней стычке, в которой Раса проявила себя не лучшим образом, им удалось уничтожить больше неприятельских танков, чем потерять. Переписывая на диск свой отчет о сражении, командир подразделения наверняка представит его как победоносное.
Но разве это победа? Способность делать ясные и четкие выводы, дарованная чудесным порошком, позволила Уссмаку увидеть ситуацию в ее истинном свете. Да, тосевиты в огромных количествах теряют свои машины, но они производят новые, которые оказываются лучше старых. Уссмаку вдруг стало интересно, сколько еще танков осталось на борту грузовых кораблей, доставивших их на Тосев-3 из Дома. А больше всего его занимал вопрос - что станет делать Раса, когда их запас иссякнет.
Когда он заговорил о своих сомнениях вслух, Хессеф ответил:
- Вот почему нам следует как можно быстрее подчинить их себе. Иначе нам просто нечем будет с ними сражаться.
Даже несмотря на новую порцию имбиря, командир танка прекрасно понимал, как обстоят дела в действительности.
- Мы их раздавим, - повторил Твенкель, который по-прежнему находился под воздействием порошка, и ласково похлопал рукой автопогрузчик. - Таково наше предназначение. Мы - Раса.
- Кстати, нужно его почистить, - проговорил Уссмак. - Мы ведь сегодня много стреляли. Иначе мы останемся с совершенно бесполезной пушкой.
- Все будет в порядке, недосягаемый господин, - заявил Твенкель. - До сих пор же ничего плохого не случилось, значит, и дальше не случится.
Уссмак ожидал, что Хессеф строго отчитает стрелка: уход за техникой такая же необходимость, как и прием пищи. Однако Хессеф молчал - имбирь сделал его более уверенным в себе, чем следовало. Уссмаку это совсем не понравилось. Если автопогрузчик не будет подавать снаряды в пушку, зачем, вообще, нужен танк? Их ждет неминуемая смерть!
Несмотря на то, что стрелок имел более высокое звание, Уссмак сказал:
- Я считаю, что тебе следует заняться автопогрузчиком.
- Он отлично работает, уверяю тебя, - сердито ответил Твенкель. - Нужно только пополнить запас боеприпасов, и мы снова можем идти в бой.
Словно услышав его слова, на дороге остановилось два грузовых автомобиля с боеприпасами. Один из них - специализированный транспортер - был сделан руками представителей Расы, а другой так скрипел и дребезжал, что наверняка прежде принадлежал тосевитам. Уссмак вернулся на водительское место, откинул крышку люка и выглянул наружу. Точно, рядом стояла машина, которая передвигается благодаря тому, что сжигает бензин. Уссмак отчаянно закашлялся от вонючих выхлопных газов. Когда водитель - самец Расы - выбрался из грузовика, Уссмак заметил, что к ногам он прикрепил деревянные колодки, чтобы дотягиваться до педалей с сидения, приспособленного для более крупных существ.
Твенкель вылез из башни и подбежал к транспортерам. Как, впрочем, и стрелки остальных танков. После сказанных негромко слов одного из водителей, кто-то из них крикнул:
- В каком смысле только двадцать снарядов на машину? У меня половина места останется пустым.
- И у меня! - заявил Твенкель.
К нему присоединились негодующие голоса остальных стрелков.
- Извините, друзья, но мы ничем не можем вам помочь, - сказал самец, который управлял тосевитским грузовиком. Из-за своих деревянных колодок он возвышался над остальными самцами, однако, ему это не помогло - он стал основной мишенью их возмущения. Не обращая внимания на крики, он продолжал: - Сейчас везде не хватает боеприпасов. Нам придется распределять их поровну. Но не волнуйтесь, в конце концов все будет в порядке.
- Нет, не будет, - сердито рявкнул Твенкель. - Разве ты не видишь, что нам здесь, в отличие от остальных мест, приходится сражаться с настоящими танками, у них улучшенные орудия и более прочная броня. Нам нужно больше снарядов, чтобы их уничтожить.
- Я не могу дать вам то, чего у меня нет, - ответил водитель грузовика. - Нам приказано доставить боеприпасы из расчета двадцать снарядов на машину, так мы и сделали.
Уссмак подумал, что Раса столкнется с серьезными проблемами не потому, что у нее вышли из строя все танки. Просто закончатся боеприпасы. Для поражения этого будет достаточно.

Глава VIII
После тьмы - свет. После зимы - весна Глядя на север из окна третьего этажа здания Научного центра, Йенс Ларсен думал о том, что свет и весна пришли в Денвер одновременно. Еще неделю назад повсюду лежал снег, а сейчас на синем небе сияло солнце, люди разгуливали по университетскому городку без пиджаков и шляп, появились первые листочки и зеленая трава Зима еще может вернуться, но никто о ней сейчас не думал, и меньше всех - Ларсен.
Его сердце ликовало от счастья, но вовсе не потому, что стало тепло, и лужайки с деревьями начали одеваться в весенний наряд. И даже не потому, что вернулись птицы и принялись распевать свои веселые песенки. Причина его радости была более прозаической - длинная вереница запряженных лошадьми фургонов, въехавших на бульвар и направлявшихся в сторону университетского городка.
Он больше не мог утерпеть и сбежал вниз по лестнице, вслед за ним поспешил его телохранитель, Оскар. Когда Йенс добрался до первого этажа, сердце отчаянно колотилось у него в груди, он задыхался от предвкушения встречи и непривычной физической нагрузки Он помчался к своему велосипеду, и тогда Оскар спросил:
- Почему бы вам не подождать их здесь, сэр?
- Черт тебя подери, Оскар, в одном из фургонов моя жена, я не видел ее с прошлого лета, - сердито ответил Йенс, подумав, что Оскар, наверное, еще ни разу в жизни не запыхался - даже после постельных развлечений.
- Я все понимаю, сэр, - терпеливо проговорил Оскар, - но вы ведь не знаете точно, в _каком_ она фургоне. Более того, может быть, она, вообще, сегодня не приедет. Вам же известно, что они разделились на несколько групп, чтобы не привлекать внимание ящеров.
"Правильно, неправильно, зато по-армейски", - подумал Йенс,
На сей раз получалось, что армия права.
- Ладно, - сказал он, останавливаясь. - Наверное, ты умнее меня.
- Нет, сэр, - покачал головой Оскар. - Просто в тех фургонах нет моей жены, и потому я могу размышлять спокойно.
- Хм-м-м.
Понимая, что проиграл, Ларсен посмотрел на фургоны, первый из которых свернул с Университетского бульвара и, направляясь к Научному центру, выехал на Ист-Эванс.
"Теперь у меня появится уважительная причина, чтобы выбраться из общежития для холостяков", - подумал он.
Ларсен не знал человека, сидевшего в первом фургоне: возница был одет в непримечательный поношенный костюм зеленого цвета. Пришлось ему признать, что Оскар оказался прав. В основном, фургоны нагружены оборудованием, которое сопровождают солдаты. Он выглядел бы, как самый настоящий дурак, если бы принялся разъезжать на своем велосипеде вдоль дороги, выискивая Барбару.
И тут рядом с другим возницей Йенс увидел Лео Силарда. Он тут же начал, как безумный, размахивать руками. Силард ответил ему более сдержанно, и Йенс немного удивился. Прежде венгерский физик вел себя исключительно открыто и доброжелательно.
Ларсен пожал плечами. Если бы его интересовали человеческие реакции, он бы выбрал психиатрию, а не физику.
Еще несколько фургонов остановилось около Научного центра прежде, чем Ларсену удалось увидеть знакомые лица - Энрико и Лауру Ферми, которые выглядели очень забавно на телеге с брезентовой крышей.
- Доктор Ферми! - крикнул Йенс. - Где Барбара? С ней все в порядке?
Ферми с женой обменялись взглядами, а потом доктор Ферми ответил:
- Барбара скоро будет здесь. И вы с ней встретитесь. Что, черт подери, все это значит?
- Она в порядке? - повторил свой вопрос Ларсен. - Барбара ранена? Больна?
Ферми снова переглянулись.
- Она не ранена и не больна, - сказал Ферми и замолчал.
Йенс почесал затылок. Что-то тут не так, только понять бы, что? Ну, если Барбара едет следом за Ферми, он скоро все выяснит. Ларсен прошел вдоль прибывающих фургонов и вдруг замер на месте. По спине пробежал холодок... Что здесь делают два ящера? Какое отношение они имеют к лаборатории?
Впрочем, он тут же расслабился, заметив в фургоне рядом с ящерами капрала с винтовкой в руках. Пленные могут оказаться полезными; ящеры, разумеется, знают, как получить атомную энергию. И тут все практические мысли вылетели у него из головы. Потому что рядом с капралом сидела...
- Барбара! - крикнул Ларсен и помчался к фургону, Оскар не отставал.
Барбара помахала ему рукой и улыбнулась, но не спрыгнула и не поспешила навстречу. Он это заметил, но не придал особого значения. Увидев ее, Ларсен почувствовал, как прекрасный весенний день стал на десять градусов теплее.
Когда он подбежал к фургону, Барбара соскочила на землю.
- Привет, милая, как же я тебя люблю! - прошептал Йенс и притянул Барбару к себе.
Сжимая ее в объятиях, целуя, он забыл обо всем на свете.
- Подожди минутку, - проговорила Барбара, когда недостаток кислорода заставил его оторваться от ее губ.
- Я не могу дождаться только одного - поскорее остаться с тобой наедине, - ответил он и снова ее поцеловал.
Она ответила не совсем так, как он ожидал, и Ларсен пришел в себя настолько, что, наконец, обратил внимание на капрала, который сказал, спрыгивая на землю:
- Ульхасс, Ристин, поезжайте вперед. Я вас догоню чуть позже. - Громко топая по асфальту своими армейскими сапогами, он подошел к Йенсу и Барбаре.
Йенс прервал свой второй поцелуй - сначала он рассердился, потом пришел в ярость. Оскару хватило ума отойти в сторонку, чтобы дать возможность человеку нормально поздороваться с женой. Почему этот болван не может сделать то же самое?
- Йенс, я хочу тебя кое с кем познакомить, - сказала Барбара. - Его зовут Сэм Иджер. Сэм, это Йенс Ларсен.
"Не "мой муж", а просто Йенс Ларсен?" - удивленно подумал Йенс, но, будучи человеком вежливым, неохотно протянул руку.
- Рад с вами познакомиться, - сказал Иджер, хотя его рыжеватые брови сошлись на переносице, когда он произнес эти слова.
Казалось, он всего на несколько лет старше Йенса, но выглядел Иджер так, словно много времени проводил на свежем воздухе.
"Прямо настоящий Гарри Купер", - подумал Йенс.
Впрочем, неотразимым красавчиком капрала вряд ли можно было назвать.
- Я тоже рад знакомству, приятель, - ответил он. - А теперь, извини нас... - Он попытался увести Барбару.
- Подожди, - снова сказал она.
Йенс удивленно нахмурился, Барбара с интересом изучала землю у себя под ногами. Она подняла глаза и бросила взгляд не на него, своего мужа, а на типа по имени Сэм Иджер, что не столько поразило, сколько возмутило Ларсена. Капрал кивнул, и Барбара тихо сказала:
- Ты должен знать... Вас с Сэмом... кое-что объединяет.
- Правда? - Ларсен посмотрел на Иджера. Человек, мужчина, белый, наверное, родился на Среднем западе. Больше ничего общего между ним и собой Йенс не видел. - И что же? - спросил он у Барбары.
- Я.
Сначала он ничего не понял. Но через несколько мгновений сообразил: то, как Барбара произнесла это слово, не оставляло никаких сомнений. Йенс похолодел, а потом его охватила страшная злость.
В слепой ярости он бросился на Сэма Иджера. Ларсен всегда отличался миролюбивым нравом, но драк не боялся и не избегал. После того, как ему пришлось вступить в бой с танком ящеров, когда армия Паттона прогнала инопланетян из Чикаго, люди с оружием в руках его больше не пугали.
Но тут он еще раз взглянул на лицо Сэма Иджера - капрал явно умел обращаться со своей винтовкой. По-видимому, ему уже не раз приходилось пускать ее в дело. То, как сузились его глаза, когда он посмотрел на Йенса, говорило само за себя. Ларсен остановился.
- Все не так, как ты думаешь, - начала объяснять Барбара. - Я думала, ты погиб. Я не сомневалась... иначе я бы никогда...
- И я тоже, - перебил ее Сэм. - Для людей, которые так поступают, есть особое название. Я никогда их не любил.
- Но, тем не менее, вы это _сделали_, - сказал Йенс.
- Мы все сделали правильно, точнее, как считали правильным. - Иджер скривил губы, слова прозвучали не так, как хотелось Он продолжал: - В Вайоминге, совсем недавно, мы поженились.
- О, Господи!
Ларсен повернулся к Барбаре, словно умолял ее подтвердить, что происходящее всего лишь чья-то злая шутка. Но она прикусила губу и кивнула. Йенса охватило новое чувство - страх. Барбара не просто сказала ему, что совершила ошибку, да еще с каким-то жалким воякой. Она действительно его любит.
- Это еще не все, - продолжал Иджер.
- Не все? - изумился Йенс. Барбара подняла руку.
- Сэм... - начала она.
- Милая, он должен знать. Чем скорее мы раскроем ему все карты, тем быстрее разберемся с ситуацией. Ты ему скажешь, или я?
- Я сама, - ответила Барбара, нисколько не удивив Йенса. Она никогда не перекладывала ответственность на чужие плечи. Однако Барбаре ее решение далось не просто. Взяв себя в руки, она прошептала: - У нас будет ребенок, Йенс.
Он собрался снова сказать: "О, Господи!", но раздумал, поскольку восклицание показалось ему недостаточно сильным. А те, что подходили, он не хотел произносить в присутствии Барбары. Он думал, что испугался минуту назад... Теперь же... Разве Барбара захочет к нему вернуться, если она беременна от другого мужчины? Ничего лучше Барбары в его жизни не было. Только мысли о ней помогли ему пройти по занятым ящерами Огайо и Индиане... и вот как все обернулось!
Он пожалел, что они не обзавелись детьми до того, как прилетели ящеры. Они много об этом говорили, но он не забывал взять из ящика тумбочки презерватив - а когда все-таки забывал (такое тоже случалось), все происходило без последствий. А вдруг у него вовсе не может быть детей? В отличие от Иджера!
А еще Йенс отчаянно пожалел, что не переспал с рыжей официанткой по имени Сэл, когда ящеры держали их вместе с другими пленными в здании церкви в Фиате, штат Индиана. Она сделала все, чтобы продемонстрировать ему, что очень даже не против с ним развлечься. Но Йенс заставил себя сдержаться, ведь его ждала Барбара. Однако, вернувшись в Чикаго, он обнаружил, что она уже уехала. Теперь они, наконец, встретились... но Барбара беременна от другого. Да, какой удар! А он упустил свой шанс.
- Йенс... профессор Ларсен, послушайте, что же нам делать? - спросил Сэм Иджер.
Он изо всех сил старался вести себя сдержанно. Но почему-то ему стало только хуже, а не лучше. Впрочем, хуже или лучше, Йенс нашел самый подходящий ответ:
- Не знаю, - прошептал он с такой безнадежностью, с какой никогда не смотрел на самые трудные уравнения квантовой механики.
- Йенс, насколько я понимаю, ты уже провел здесь некоторое время, - сказала Барбара. Она подождала, пока он кивнет в ответ, а потом спросила: - Тут есть какое-нибудь место, где мы с тобой могли бы спокойно поговорить?
- Да. - Он показал на Научный центр. - У меня кабинет на третьем этаже.
- Хорошо, идем. - Йенсу отчаянно захотелось, чтобы она ушла с ним, не оглядываясь, но Барбара повернулась к Сэму Иджеру и сказала: - Увидимся позже.
Иджер обрадовался тому, что она ушла с Йенсом не меньше, чем тот взгляду, который она бросила на капрала. Однако Сэм пожал плечами - а что еще он мог сделать?
- Хорошо, милая, - ответил он. - Скорее всего, ты найдешь меня рядом с ящерами.
Сэм Иджер зашагал вслед за фургоном, в котором они приехали.
- Идем, - позвал Йенс Барбару
Она пошла рядом с ним, привычно поспевая за его широким шагом. Но теперь, глядя на ее ноги, он думал только об одном - как они переплетены в постели с ногами Сэма Иджера. Эта сцена бесконечно прокручивалась в его мозгу, яркая, словно на цветной пленке - и приносила мучительную боль.
По дороге в Научный центр и, поднимаясь вверх по лестнице, они почти не разговаривали. Йенс уселся за свой заваленный бумагами стол, указал Барбаре на стул. И тут же понял, что этого делать не следовало. Появилось ощущение, будто он участвует в деловой конференции с коллегами, а не обсуждает с женой, как они будут жить дальше. Но если он встанет из-за стола, обойдет его и устроится где-нибудь рядом, он будет выглядеть глупо, и потому Ларсен решил оставить все, как есть.
- Ну, и как все произошло? - спросил он.
Барбара изучала свои руки. Волосы упали на лицо, струились по плечам. Из-за новой прически - Йенс не привык к прямым длинным волосам - она казалась чужой. Да, многое изменилось.
- Я думала, ты погиб, - тихо ответила она. - Ты уехал на другой конец страны, не написал ни строчки, не прислал ни одной телеграммы, даже не позвонил. Правда, все не слишком хорошо работает... Я долго не верила, но, в конце концов... что я должна была думать, Йенс?
- Мне не позволили с тобой связаться. - Голос Ларсена дрожал от ярости, ему удавалось держать себя в руках только огромным усилием воли. - Сначала генерал Паттон не разрешил послать в Чикаго письмо, потому что он боялся за свое наступление на ящеров. Потом мне объяснили, что мы должны сделать все возможное, чтобы не привлекать внимание к Металлургической лаборатории, в которой я работал. Мне их доводы казались разумными. Если у нас не будет собственной атомной бомбы, нам конец. Но, Господи...
- Я понимаю, - проговорила Барбара, которая по-прежнему не поднимала на него глаз.
- А что Иджер? - потребовал он ответа.
В его голосе появилась злость. Еще одна ошибка: Барбара подняла голову и сердито на него посмотрела. Если он собирается поливать грязью "мерзавца", она будет его защищать.
"А почему она не должна его защищать?" - спросил самого себя Ларсен.
Если бы она его не любила, она бы никогда не вышла за него замуж (Господи!) и не позволила бы ему сделать себе ребенка (Господи, о Господи!).
- После того, как ты... уехал, я устроилась на работу - в университет, машинисткой у профессора психологии, - сказала Барбара. - Он занимался пленными ящерами, пытался понять, как они устроены. Сэм часто приводил их к профессору в кабинет. Он участвовал в их поимке и теперь выполняет обязанности... ну, что-то вроде надзирателя или охранника, так, наверное. Сэм очень хорошо с ними обращается и ладит.
- И вы подружились, - сказал Йенс.
- И мы подружились, - не стала спорить Барбара.
- А как получилось, что вы стали... больше, чем просто друзья? - Ларсену с огромным трудом удалось заставить себя говорить спокойно.
Барбара снова опустила глаза на свои руки.
- Самолет ящеров обстрелял корабль, на котором мы плыли из Чикаго. - Барбара вздохнула. - Погиб один моряк - ужасно погиб - прямо у нас на глазах. Я думаю, мы были так счастливы, что остались живы, и... одно повело к другому...
Йенс с трудом кивнул. Да, такое случается.
Только почему же со мной, Господи?
Словно приняв решение окончательно себя добить, он спросил:
- А когда вы поженились?
- Меньше трех недель назад, в Вайоминге, - ответила Барбара. - Я хотела убедиться в том, что действительно хочу стать его женой. Я поняла, что жду ребенка, когда мы приехали в Форт-Коллинз. - Барбара поморщилась. - Верховой привез твое письмо на следующий день утром.
- Боже праведный! - застонал Йенс.
- Что? - озабоченно спросила Барбара.
- Теперь уже ничего, - сказал он, хотя ему отчаянно захотелось вонзить нож в самое сердце полковника Хэксома.
Если бы пустоголовый, безмозглый вояка, помешанный на мерах безопасности, позволил ему написать письмо сразу как только он его попросил, все сложилось бы иначе.
Да, у Барбары с Иджером, конечно, был роман, но Йенс бы с этим справился. Она думала, что он умер. И Иджер тоже. Иначе Барбара ни за что не вышла бы за него замуж и не согласилась бы иметь ребенка. И им не пришлось бы решать неразрешимые проблемы.
Йенс задал себе новый и очень трудный вопрос: как сложатся их отношения, если Барбара откажется от Иджера и решит вернуться к нему навсегда? Как он отнесется к рождению чужого ребенка и как станет его воспитывать? Он отлично понимал, что в такой ситуации ему будет совсем не просто.
Йенс и Барбара почти одновременно вздохнули. Она улыбнулась. Лицо Йенса ничего не выражало.
- Вы спали друг с другом после того, как ты про меня узнала? - спросил Йенс.
- Ты имеешь в виду, в одной постели? - спросила она. - Конечно, мы проделали весь путь от Великих равнин вместе... а по ночам очень холодно.
Несмотря на то, что Йенс привык иметь дело с абстракциями, он прекрасно умел слушать людей и понимал, когда ему давали уклончивый ответ.
- Я не это имел в виду, - сказал он.
- Ты действительно хочешь знать? - Барбара с вызовом вздернула подбородок. Она всегда злилась, если на нее давили. Йенс боялся, что так случится, и не ошибся. Прежде чем он успел ответить на ее риторический вопрос, она продолжала: - Позавчера ночью. И что дальше?
Йенс не имел ни малейшего понятия, _что дальше_. Все, чего он с таким нетерпением ждал - все, кроме работы - рассыпалось в прах... за каких-то полчаса. Он не знал, хочет ли собрать осколки и попытаться их склеить. Но если он не станет этого делать, что ему останется? Ответ был мучительно очевиден - ничего.
Барбара ждала ответа.
- Жаль, что не я, - сказал он.
- Я знаю, - прошептала она. А Йенс надеялся услышать: "Мне тоже жаль". Но что-то, наверное, неприкрытая тоска, прозвучавшая в его голосе, заставила Барбару заговорить мягче: - Дело не в том, что я тебя не люблю, Йенс - не сомневайся. Но когда я думала, что ты... ушел навсегда, я сказала себе: "Жизнь продолжается, нужно идти дальше". Я не могу взять и забыть свои чувства к Сэму.
- Разумеется, - заявил Йенс и снова разозлил Барбару. - Мне очень жаль, - быстро добавил он, хотя и не вполне искренне.
После этого оба замолчали. Йенс хотел задать ей единственный вопрос, который еще не прозвучал: "Ты ко мне вернешься?"
Но не задал. Боялся, что она скажет "нет", впрочем, он боялся и того, что Барбара ответит "да". : Через некоторое время она спросила:
- И что будем делать?
- Я не знаю, - честно ответил он, и Барбара мрачно кивнула. - В конце концов, решать ведь тебе, не так ли? - продолжал он.
- Не совсем.
Ее левая рука невольно коснулась живота.
"Может быть, ребенок шевелится?" - подумал Йенс.
- Например, ты хочешь, чтобы я вернулась - учитывая все обстоятельства?
Поскольку он задавал себе точно такой же вопрос, Йенс не крикнул "Да!", как ему, наверное, следовало бы. Он молчал, и через несколько секунд Барбара отвернулась. Йенс испугался. Отказываться от нее он тоже не хотел.
- Извини, дорогая. Сразу столько всего свалилось.
- Какая печальная правда! - Барбара устало покачала головой и поднялась на ноги. - Пойду-ка я вниз и займусь делом, Йенс. Я ведь теперь что-то вроде помощника по связям с ящерами.
- Подожди.
Ларсену тоже нужно было работать, а теперь, когда Металлургическая лаборатория добралась до Центра, в четыре раза больше. Но дела подождут. Он тоже встал, обошел свой стол и обнял Барбару. Она прижалась к нему, и он вспомнил такое знакомое, уютное ощущение ее тела. Йенс пожалел, что ему не хватило ума запереть дверь кабинета на ключ: он мог бы попытаться повалить ее на пол прямо здесь и сейчас. Прошло так много времени... он вспомнил последний раз, когда они занимались любовью на полу, а ящеры бомбили Чикаго.
Барбара подняла голову и поцеловала его гораздо нежнее, чем там, на Ист-Эванс. Но прежде чем он успел предпринять какие-то решительные шаги для того, чтобы повалить ее на пол - даже при незапертой двери - она отодвинулась от него и сказала:
- Я, правда, должна идти.
- Где ты будешь ночевать? - спросил Йенс.
Ну вот. Он все-таки задал свой вопрос. Если она скажет, что придет к нему, Йенс не имел ни малейшего представления о том, что _он_ станет делать - но знал наверняка, что больше не вернется в общежитие для холостяков!
Однако Барбара покачала головой и ответила:
- Не спрашивай меня, пожалуйста. Сейчас я даже не знаю, на каком свете нахожусь.
- Ладно, - неохотно проговорил Йенс, потому что, когда они обнимались, понял, на каком свете находится _он_.
Барбара закрыла за собой дверь кабинета. Он стоял и слушал, как затихают ее шаги в коридоре, а потом на лестнице. Ларсен вернулся за стол, выглянул в окно. Вот Барбара показалась на улице. Подошла к Сэму Иджеру. Не заметить его было невозможно, даже с третьего этажа. Внизу столпилось множество людей в военной форме, но только он один стоял рядом с пленными ящерами. Глядя на то, как его жена обняла и поцеловала высокого солдата, Йенс подумал, что ведет себя недостойно, подсматривая за ними, но просто не мог отвернуться. Когда он видел ее рядом с Сэмом, холодный, очевидный вывод напрашивался сам собой - он понял, где сегодня будет спать его жена.
Наконец, Барбара высвободилась из объятий Сэма, но еще несколько секунд не убирала руку с его пояса. Йенс неохотно отошел от окна и взглянул на свой стол.
"Что бы ни происходило с моей жизнью, идет война, и у меня куча работы", - сказал он себе.
Он мог заставить себя наклониться над столом. Мог взять отчет из деревянной, покрытой лаком корзины для документов. Но слова на бумаге казались лишенными смысла - и с этим он ничего сделать не мог. Горе и ярость не давали думать.
Очень плохо. Но вернуться назад, в общежитие для холостяков под надежной охраной молчаливого Оскара, было в тысячу раз хуже.
- Не потерплю, - шептал он снова и снова, стараясь, чтобы Оскар ничего не услышал. - Ни за что не потерплю.
* * *
Нормальная жизнь. Мойше Русси почти забыл, что такое возможно. Конечно, он не видел ничего хорошего вот уже три с половиной года, с тех самых пор, как немецкие пикирующие бомбардировщики "Хейнкели" и другие машины нацистов принесли смерть в Польшу.
Сначала бомбежки. Затем гетто: теснота, болезни, голод, бесконечная работа, смерть десятков тысяч евреев. И новый поворот войны - изгнание немцев из Варшавы. А потом короткий промежуток времени, когда он выступал по радио от имени ящеров. Тогда он думал, что жизнь становится нормальной. По крайней мере, ему и его семье больше не приходилось голодать.
Но оказалось, что ящеры хотят заковать в кандалы его дух не меньше, чем нацисты, которые стремились довести его до изнурения тяжелой работой и оставить умирать... или отправить в лагерь смерти и просто уничтожить, даже зная, что он еще в состоянии трудиться на благо Рейха.
А дальше он скрывался в темном железном подвале - как долго, известно одному только Богу. Бежал в Лодзь. Разве можно назвать это нормальной жизнью? А сейчас он живет вместе с Ривкой и Ревеном в квартире, где есть вода и электричество (по крайней мере, почти все время), причем ящеры не имеют ни малейшего понятия о том, где он находится.
Не рай, конечно, но что теперь рай? Мойше получил возможность жить, как человек, а не вечно голодная ломовая лошадь или кролик, за которым гонится охотник.
"Значит, на сегодня таково мое определение нормальной жизни?" - спросил сам себя Мойше, шагая по Згиерской улице в сторону рынка.
Он покачал головой.
- Нет, это не нормальная жизнь, - заявил он вслух, словно спорил с кем-то, кто с ним не соглашался.
В нормальной жизни он вернулся бы к занятиям медициной, где худшее, с чем ему приходилось сталкиваться, была враждебность студентов поляков. Мойше с нетерпением ждал возможности возобновить учебу и начать применять свои знания.
А вместо этого, стараясь вести себя, как человек, у которого нет никаких проблем, он, гладко выбритый, идет по улицам чужого города. Такая жизнь безопаснее, чем та, что он вел раньше, но... нормальная ли она? Нет.
Как и в любой другой день, на рыночной площади было полно народа. На грязных кирпичных стенах домов, окружающих площадь, появилось несколько новых плакатов. Огромный, выше человеческого роста, Мордехай Хайм Рамковский смотрел на оборванных мужчин и женщин, собравшихся на площади, и, протягивая к ним руки, увещевал на идише, польском и немецком языках:
РАБОТА - ЭТО СВОБОДА!
ARBEIT МАСНТ FREI.
Холодок пробежал по спине Русси, когда он прочитал надпись по-немецки. Именно она украшала ворота лагеря смерти под названием Аушвиц.
"Интересно, знает ли об этом Рамковский?" - подумал Мойше.
Он встал в очередь за капустой. За телегой продавца красовалось еще несколько плакатов с изображением Рамковского, а рядом с ними объявление поменьше, на трех языках:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО И ИЗНАСИЛОВАНИЕ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ.

"Какое чудовище! Кто на такое способен?" - подумал Русси. Яркие красные буквы привлекли его внимание, и он взглянул на лицо человека, смотревшего на него с плаката. Такие снимки делали только ящеры - цветные, в трех измерениях. И тут Мойше с ужасом понял, что узнал преступника. Это был он сам.
Конечно, его настоящее имя не называлось - ящеры не хотели себя выдавать. Под фотографией стояла подпись - Израиль Готлиб. Ниже сообщалось, что он совершил свои страшные преступления в Варшаве, разыскивается по всей Польше, предлагалась солидная награда за его поимку.
Мойше принялся отчаянно оглядываться по сторонам. Может быть, люди смотрят на него, на плакат... вот сейчас кто-нибудь поднимет крик, его схватят и потащат по мостовой... Мойше и представить себе не мог, что ящеры в состоянии придумать такой дьявольский план, чтобы его схватить. У Русси возникло такое чувство, будто на лбу у него горит Каинова печать.
Но никто из мужчин в шляпах и кепках, никто из женщин в платках не замечал этой печати. Более того, практически никто не обращал внимания на злополучный плакат; а те, кто бросал на него мимолетный взгляд, не переводил глаз на Русси.
Он снова посмотрел на объявление, на сей раз внимательнее. И, наконец, понял, что произошло. Снимок сделан во время радио передачи, в которой он участвовал по просьбе Золраага. Иными словами, с бородой и в темной фетровой шляпе. Сейчас же он брился каждый день и носил серую тряпичную кепку. С его точки зрения разница незначительная - ведь само лицо не изменилось. Но, казалось, ни у кого не возникало ни малейшего подозрения, что он и есть то чудовище, которым наверняка пугают детей по всей Польше.
Мойше потер подбородок и понял, что пора побриться. С сегодняшнего дня, что бы не случилось, он будет делать это каждый день. Стоит отложить неприятную процедуру на завтра, и станешь похож на самого себя.
Подошла его очередь, он купил пару кочанов капусты и спросил, сколько стоит зеленый лук, который лежал у торговца в маленькой корзинке, стоявшей на телеге. Услышав цену, Мойше прижал руку ко лбу и вскричал:
- Ganef! _Тебя_ следует засунуть в землю, точно луковицу - головой вниз!
- Лучше пусть лук растет из твоего pippuk, - сердито ответил продавец, отвечая на одно ругательство, произнесенное на идише, другим. - Было бы дешевле.
Они еще некоторое время препирались, но Русси не удалось убедить торговца продать ему лук по цене, которая не привела бы Ривку в ярость, он сдался и пошел прочь, унося в холщовой сумке капусту. Пару минут он раздумывал, не купить ли чашку чая у типа с помятым самоваром, но потом решил не искушать судьбу. Чем быстрее он уберется с площади, тем лучше.
Однако теперь он шел против течения. Пока он стоял в очереди, народу на рынке прибавилось. И тут неожиданно поток людей, направлявшихся к прилавкам, стал двигаться медленнее. Чудом не попав под колеса экипажа Хайяма Рамковского, Русси поднял голову.
Лошадь, запряженная в четырехколесную повозку, возмущенно фыркнула, когда мужчина с суровым лицом, одетый в серую шинель и военную фуражку, натянул поводья, чтобы ее остановить. У возницы тоже сделался сердитый вид. Русси прикоснулся рукой к полям своей шляпы и пробормотал:
- Прошу прошения, господин.
Нацисты научили его, как следует вести себя с теми, кто сильнее, но унижаться перед своими было в десять раз труднее. Довольный возница кивнул, но из-за его спины донесся раздраженный старческий голос:
- Эй, ты, иди-ка сюда.
У Русси все внутри сжалось, но он повиновался. Подходя к Рамковскому, он увидел на сидении возницы аккуратную надпись по-немецки, оставшуюся со времен нацистского правления: AEL-TESTEN DER JUDEN, а чуть ниже - перевод на идиш: Экипаж Старейшины евреев.
"Интересно, продолжает ли Старейшина носить желтую звезду на груди, как того требовали нацисты в гетто?" - подумал Мойше.
Нет, не носит, с облегчением увидел он. Но место, где она была пришита, по-прежнему выделялось на твидовом пальто Рамковского.
Впрочем, Мойше забыл о подобных мелочах, когда увидел, что рядом с Рамковским устроился ящер. Русси показалось, что он никогда не встречался именно с этим инопланетянином - но они все так похожи друг на друга! У него возникло ощущение, будто у всех плакатов, сообщающих о его "преступлениях", выросли руки и указывают прямо на него.
Рамковский ткнул в него толстым пальцем.
- Тебе следует быть поосторожнее. Ты мог сильно пострадать.
- Да, Старейшина. Прошу меня простить. - Русси опустил глаза к земле, чтобы продемонстрировать скромность и одновременно помешать Рамковскому и ящеру разглядеть его лицо.
Инопланетяне с трудом различали людей - как, впрочем, и люди ящеров, но Мойше не хотел оказаться исключением из правила.
Ящер выглянул из-за тучного Рамковского, чтобы получше его рассмотреть. Его глазные бугорки начали вращаться - Мойше прекрасно помнил это движение!
- Что у тебя в мешке? - спросил ящер на приличном немецком.
- Пара кочанов капусты. - Русси хватило ума не сказать "недосягаемый господин", как его учили в Варшаве.
Зачем ящеру знать, что он знаком с порядками Расы?
- Сколько ты заплатил за капусту? - поинтересовался Рамковский.
- Десять злотых, - ответил Мойше. Рамковский повернулся к ящеру и заявил:
- Вот видите, Баним, как мы стали прекрасно жить, когда вы пришли к власти. Несколько месяцев назад капуста стоила во много раз дороже. Мы вам благодарны за помощь и сделаем все, что в наших силах, чтобы заслужить вашу благосклонность.
- Да, разумеется, - согласился с ним Баним.
Будь он человеком, Русси сказал бы, что в его голосе появилось презрение: разве можно испытывать что-нибудь иное к жалкому существу, в которое превратился Рамковский? Впрочем, ящеры, даже в большей степени, чем нацисты, считали себя расой господ. Может быть, Баним принимал подхалимство Рамковского как должное.
Рамковский показал на свои изображения, развешанные по стенам вокруг рыночной площади.
- Мы знаем свой долг, Баним, и трудимся изо всех сил, чтобы отплатить вам за заботу.
Баним повернул один глазной бугорок в сторону плакатов, а другой не сводил с Русси. Мойше приготовился швырнуть в его чешуйчатую морду капусту и броситься бежать. Однако ящер только сказал:
- Продолжайте идти тем же путем, и вы не пожалеете.
- Будет исполнено, недосягаемый господин, - ответил Рамковский на шипящем языке Расы.
Мойше изо всех сил старался не выдать себя, попытался изобразить на лице тупость и непонимание. Если он всего лишь обычный прохожий, откуда ему знать язык ящеров? Неожиданно Старейшина вспомнил о его присутствии.
- Отнеси продукты домой, своей семье, - сказал он, снова переходя на идиш. - Сейчас мы не голодаем, как раньше, но забыть лишения не просто.
- Вы совершенно правы, Старейшина. - Русси прикоснулся к полям шляпы. - Благодарю вас, Старейшина.
И поспешил прочь от экипажа, стараясь не бежать, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Холодный пот струился у него по спине, собирался под мышками.
Вслед за страхом пришел гнев. Рамковский безнадежно глуп, если рассчитывает произвести на кого-то впечатление разговорами о том, как "мы" голодали. Нельзя сказать, чтобы он сильно похудел, когда немцы бесчинствовали в гетто, а пропитание себе он добывал потом и кровью своих соотечественников евреев.
Но сейчас это не имело существенного значения. Главное, Русси удалось пройти весьма серьезную проверку. Мойше не удивило, что ящер его не узнал. Даже если бы Русси не сбрил бороду, инопланетянин вряд ли сообразил бы, кто перед ним.
Но Хайм Рамковский... Рамковский стал марионеткой ящеров, точно так же, как в свое время сам Русси. Мойше не сомневался, что Старейшина видел один из снимков или пропагандистских фильмов, сделанных Золраагом и его подчиненными в то время, когда Мойше с ними сотрудничал. Но даже если и так, он не связал того Мойше Русси с евреем в жалкой, поношенной одежде, несущим домой капусту.
- Очень хорошо, - вслух сказал Мойше.
Подходя к своему дому, он помахал рукой Ревену, который гонял мяч с другими мальчишками, стараясь избегать столкновений с прохожими. Перед войной дети гибли под машинами каждый день - играть на дороге было чрезвычайно опасно.
Сегодня Старейшина гетто Лодзи разъезжал по городу в запряженном лошадью экипаже, словно врач из девятнадцатого века, навещающий своих больных. Мойше знал, что единственной машиной с мотором владела пожарная станция. Люди передвигались на велосипедах или телегах, а чаще всего - пешком. Так что игра в мяч стала практически безопасной.
"Даже в самой ужасной ситуации всегда есть что-то хорошее", - подумал Русси.
Он отнес капусту домой. Увидев его покупку, Ривка страшно обрадовалась и только слегка поморщилась, когда Мойше сообщил ей, сколько за нее заплатил, из чего он сделал вывод, что на сей раз вел себя разумно.
- Что еще продавали на рынке? - спросила Ривка.
- Tzibeles - зеленый лук... но я не смог сторговаться на приличную цену и решил не покупать, - сказал он. Судя по выражению лица, Ривка ожидала, что он истратит все их деньги на одну ссохшуюся луковицу. - Мойше продолжал: - Но это не все.
И он поведал ей о плакатах со своей фотографией.
- Какой ужас, - вскричала Ривка, прежде чем он успел сообщить ей, в чем его обвиняют. Когда же он договорил, Ривка сжала руки в кулаки и выпалила: - Отвратительно!
- Да уж, - не стал спорить с ней Мойше. - Но на снимках я изображен таким, каким был раньше, а ведь я изменил внешность. Теперь меня никто не узнает. Я убедился в этом после того, как купил капусту.
- Правда? Как?
- Со мной заговорили Старейшина и ящер, сидевший в его экипаже. Ни тот, ни другой не сообразили, кто я такой, хотя мои фотографии расклеены по всей рыночной площади.
Русси говорил о случившемся так, словно происшествие было самым рядовым: он не хотел лишний раз тревожить Ривку; зато вдруг сам испугался - ужас, который он пережил там, на рыночной площади, вернулся.
Его страх передался и жене.
- Ну, что же, - сказала она тоном, исключающим какие-либо возражения, - теперь ты выйдешь из дома только в случае крайней необходимости - всякий раз, покидая квартиру, ты рискуешь жизнью.
Мойше не стал спорить, он только сказал:
- Я собирался сходить в больницу и предложить свои услуги. Население Лодзи - в особенности, евреи - нуждается в квалифицированной медицинской помощи, а персонала не хватает.
- Одно дело, если бы речь шла только о твоей собственной жизни, - сказала Ривка. - Но если тебя поймают, Мойше, они схватят и нас с Ревеном. Сомневаюсь, что ящеры испытывают к нам нежные чувства. Ведь мы исчезли прямо у них из-под носа, когда они собрались нас арестовать.
- Я все помню, - мрачно ответил Мойше. - Но после того как мы прятались в Варшаве, меня тошнит от одной только мысли, что придется снова сидеть взаперти.
- Лучше пусть тебя тошнит, чем пристрелят ящеры, заявила Ривка, и Мойше не нашел, что ей ответить. - В любом случае, ты же знаешь, я лучше тебя разбираюсь в том, что нужно покупать и за какую цену. Если ты будешь сидеть дома, мы сэкономим кучу денег.
Мойше понимал, что она совершенно права. Некоторое время назад он прятался в тесном бункере в варшавском подвале, а теперь оказался в заключении в квартире в Лодзи. Пережить можно и это. Но он успел почувствовать вкус свободы, и необходимость от нее отказаться причиняла мучительную боль.
Ривка внимательно изучила капусту, сняла несколько пожелтевших листьев и выбросила их. Вот еще один показатель того, насколько лучше они стали жить. В те дни, когда нацисты согнали евреев в гетто, старые, увядшие листья капусты считались деликатесом. То, что Ривка может позволить себе выбросить их, означало - семья больше не голодает.
Ривка нарезала остальную капусту и отправила ее вместе с картошкой и большой белой луковицей из стоявшей на полу корзинки для овощей в кастрюлю, где варился суп. Мойше подумал, что с удовольствием съел бы жареного цыпленка, или ячменный суп с говядиной и мозговыми косточками. Но на капусте и картошке можно продержаться долго, даже без мяса.
- Да, давненько... - пробормотал он.
- Что?
- Так, ничего, - ответил он, заставив себя вспомнить о витаминах и питательных веществах, содержащихся в капусте, картошке и луке.
Но человек ведь живет не только благодаря питательным веществам, в полезности которых убеждало Мойше его медицинское образование. Суп, несмотря на все усилия Ривки, оставался однообразно невкусным.
Она накрыла кастрюлю крышкой. Поставила на плитку. Рано или поздно он закипит. Мойше давно отвык от пищи, которая готовится быстро - впрочем, суп всегда варился долго.
- Интересно, долго еще Ревен будет играть на улице, - проговорила Ривка.
- Хм-м-м - пробормотал Мойше и наградил ее задумчивым взглядом. Она улыбнулась ему в ответ, и показала язык. Мойше постарался ответить как можно строже: - Мне кажется, ты стараешься меня умаслить.
Прислушавшись к своему голосу, он понял, что строгости в нем нет ни капли, зато энтузиазма юного жениха сколько угодно.
По правде говоря, его действительно переполнял энтузиазм. Он быстро подошел к Ривке, и они обнялись. Через несколько секунд Ривка сказала:
- Ради таких мгновений я согласна на то, чтобы ты брился. Усы все время щекотали мне нос, когда мы целовались.
- Если тебе так нравится... - начал он, но решил не продолжать, а сжал рукой ее грудь сквозь тонкую шерстяную ткань платья; Ривка тихонько застонала и прижалась к нему сильнее.
Распахнулась дверь.
Мойше и Ривка отскочили в разные стороны, точно их оттолкнула мощная пружина. Ревен крикнул с порога:
- Дай мне что-нибудь поесть. Я голодный.
- Вон там лежит горбушка хлеба, можешь взять. А еще я варю суп, - ответила Ривка. - Папа принес чудесную капусту.
Бросив на Мойше короткий взгляд, она выразительно пожала плечами, показывая ему, что ее огорчило вмешательство сына. Он прекрасно все понял, потому что чувствовал то же самое. В безумно перенаселенном варшавском гетто понятия скромности и уединения рассыпались в прах, потому что людей лишили практически всего. Они жили, как могли. А все остальные, оказавшиеся рядом в переполненной квартире, даже самые юные, делали вид, что ничего не замечают. Но правила вернулись, как только семья выбралась из гетто и начала жить относительно по-человечески.
Ревен проглотил хлеб, который ему дала Мать, а затем уселся на кухне на полу и стал с нетерпением посматривать на кастрюлю с супом.
- Вечером, - сказала Ривка Мойше.
Он кивнул. А его сын возмущенно завопил:
- Суп будет готов только _вечером_?
- Нет, мы с папой говорили о другом, - успокоила его Ривка.
Частично удовлетворенный ее ответом, Ревен вернулся к созерцанию кастрюли.
Представления о скромности вернулись, когда они перестали жить в квартире, похожей на бочку с селедками. Но еда... они по-прежнему придавали ей огромное значение, несмотря на то, что больше не голодали. Если бы дело обстояло иначе, Мойше не обратил бы внимания на то, что Ривка выбросила пожелтевшие капустные листья в помойку, и не порадовался возросшему благополучию своей семьи.
- Знаешь, - сказал он вдруг, - мне кажется, я понял Рамковского.
- Ну да? - удивилась Ривка. - Как он может сотрудничать с ящерами? А перед ними наш Старейшина водил нежную дружбу с нацистами... - Ее передернуло.
Мойше рассказал ей о том, что ему пришло в голову, когда он смотрел на увядшие капустные листья в мусорном ведре, а затем продолжил:
- Мне кажется, Рамковский точно так же относится к власти, как мы к еде. Он любил ее, когда нацисты бесчинствовали в гетто, не мог же он вдруг взять и перемениться после того, как прилетели ящеры. Для него власть - это навязчивая идея. Да, именно так.
Мойше поставил диагноз по-немецки, в идише нужного слова для определения психологического состояния не оказалось. Ривка кивнула, чтобы показать, что она понимает, о чем он говорит.
- Ты выбросила капустные листья, мама? - спросил Ревен. Он поднялся с пола и подошел к мусорному ведру. - Можно, я их съем?
- Нет, оставь их там, где они лежат, - ответила Ривка и повторила чуть громче: - Не трогай. Ты не умираешь от голода, подожди, когда сварится суп.
Неожиданно она замолчала и удивленно улыбнулась.
"Да, вот это прогресс!" - подумал Мойше и покачал головой. До какого же состояния их довели, если он считает прогрессом содержимое помойного ведра!
* * *
Распутица - грязь. Людмила Горбунова шла по летному полю, а ее сапоги с каждым новым шагом издавали отвратительные хлюпающие звуки. На них налипла грязь, ее становилось все больше и,, в конце концов, у нее возникло ощущение, будто она тащит за собой тяжеленные гири.
В России и на Украине такая жуткая грязь бывала два раза в год. Осенью и весной. Весенняя распутица особенная. Когда солнышко растапливает лед и снег, лежащие с прошлой осени, миллионы квадратных километров земли превращаются в почти непроходимое болото. Включая дороги, которые покрыты асфальтом только в больших городах. В течение нескольких недель передвигаться по местности можно лишь в небольших, напоминающих лодки, телегах с огромными колесами, которые только и могут добраться до относительно твердой земли. Да еще на танках Т-34, снабженных широкими гусеницами.
Во время распутицы авиация бездействовала. Самолеты Красной армии поднимались в воздух с плотно утрамбованных земляных дорожек, которые в настоящий момент превратились в жидкую грязь. Взлетать и садиться в таких условиях неразумно - удержать тяжелую машину от погружения в болото совсем не просто.
Как обычно, исключением являлась одна модель - У-2. Используя лыжи, при помощи которых самолетик взлетал во время сильных снегопадов, он скользил по поверхности грязи, набирал необходимую скорость и поднимался в воздух. Приземлиться ему тоже не составляло никакого труда... если, конечно, пилот будет садиться осторожно, иначе самолет зароется носом в землю или перевернется - с весьма неприятными последствиями.
Рабочие наземной команды закидали соломой грязь в земляном укрытии, где стоял У-2 Людмилы, и летчица спокойно по ней прошла - на улице она утопала в мерзкой жиже по щиколотку.
Георг Шульц занимался распоркой, соединявшей верхнее и нижнее крыло самолета.
- Guten Tag, - осторожно поздоровался он.
- Добрый день, - ответила она тоже по-немецки, тоже осторожно.
После того, как Людмила отшила его в самый первый раз, Шульц больше не делал ей непристойных предложений, но продолжал заниматься ее "кукурузником" с характерной для него тщательностью и вниманием к мелочам. Они по-прежнему чувствовали себя неловко в присутствии друг друга. Людмила несколько раз видела, как он за ней наблюдает, думая, что она на него не смотрит. Впрочем, он мог опасаться, что она расскажет о его безобразном поведении своим соотечественникам. Фашиста здесь терпели только за то, что он был отличным механиком. Достаточно лишь намека, тени подозрения, и долго он не продержится.
Шульц засунул отвертку в карман комбинезона и встал по стойке "смирно", но держался так напряженно, что его поза, скорее, получилась насмешливой, а не почтительной.
- Машина готова к полету, товарищ пилот, - отрапортовал он.
- Спасибо, - ответила Людмила.
Она не назвала его "товарищ механик" не потому, что по-немецки это прозвучало бы нелепо, а потому что, как ей казалось, сам Шульц произносил слово "товарищ" с каким-то сарказмом.
"Интересно, как ему удалось выжить в гитлеровской Германии?" - подумала она.
В Советском Союзе такое поведение стоило бы ему дорого.
Людмила сама проверила наличие топлива и боезапас. Осторожность никогда не бывает лишней. Довольная результатами, она вышла из укрытия и помахала рукой наземной команде. Все вместе они выкатили "кукурузник" на взлетную полосу. Он держался на поверхности увереннее, чем люди.
Шульц ухватился за пропеллер, и маленький пятицилиндровый двигатель Швецова практически сразу весело застрекотал. Людмила закашлялась от выхлопных газов, но удовлетворенно кивнула - мотор работал прекрасно. Конечно, Георг Шульц нацист и развратник, но свое дело он знает.
Людмила отпустила тормоз, и У-2, разбрызгивая грязь, покатил по взлетной полосе. Она набрала нужную скорость (не слишком высокую), отпустила ручку управления, и биплан покинул грязную землю, устремившись в небо, к желанной свободе.
Оставив позади распутицу, Людмила наслаждалась ранней весной. Поток воздуха, омывавший ветровое стекло, больше не морозил щеки и нос. Солнце в окружении белых облаков весело сияло на голубом небе и не исчезало с приближением вечера. Пахло зеленой травой, а не грязью.
Людмила пожалела, что не может подняться выше - ей не хватало обзора. Сегодня она не просто выполняла свой долг, она получала удовольствие от полета. Но в тот момент, когда Людмила, казалось, забыла о своем задании, она увидела внизу два ржавых остова танков Т-34, башня одного из них лежала в пятнадцати метрах от корпуса.
"Интересно, кто подбил наши танки - немцы или ящеры?" - подумала она.
Так или иначе, печальное зрелище напомнило, что ее тоже могут убить, если она забудет о том, что сейчас идет война. С каждой секундой приближалась территория, которую удерживали ящеры.
Людмила вряд ли смогла бы точно сказать, сколько сделала боевых вылетов в районы, оккупированные захватчиками, и потому задания начали превращаться в привычное, обыденное дело. Она сбрасывала небольшие бомбы, обстреливала цели, доставляла оружие и листовки партизанам. Сегодня ей предстояла совсем другая миссия.
- Ты должна взять на борт человека, - сказал ей полковник Карпов. - Его зовут Никифор Шолуденко. У него имеется информация, важная для нашей страны. Какая, мне не известно. Знаю только, что она _чрезвычайно_ важна.
- Я понимаю, товарищ полковник, - ответила Людмила; чем больше человек знает, тем больше его можно... заставить выдать в случае, если он попадет в плен.
Где-то посередине между городами Конотоп и Ромны находится яблоневый сад. Так, по крайней мере, сказал полковник. К сожалению, Людмила не могла пролететь прямо над Конотопом и направиться в сторону Ромны. Ящеры удерживали Конотоп в своих маленьких чешуйчатых лапах. Стоит ей появиться в небе над городом, ее ждет безвременная кончина.
И потому, как обычно, она летела примерно в пятидесяти метрах над землей по весьма замысловатому маршруту. Если все пойдет хорошо, она скоро будет над садом. Если же обстоятельства сложатся не в ее пользу... "Ну, как-нибудь справлюсь", - сказала она себе.
Слева танк ящеров пытался вытащить три или четыре грузовика, по недосмотру заехавших в болото. Людмила хищно улыбнулась. Если бы она не выполняла другой приказ, она непременно расстреляла бы конвой. Но отклонение от курса может грозить серьезными неприятностями.
Она сделала еще один резкий поворот - если все пойдет, как нужно, яблоневый сад окажется в нескольких километрах впереди. Она не увидела никакого сада. Тогда в поисках нужной точки Людмила принялась облетать указанный район по спирали - не слишком разумное поведение в светлое время дня. Слишком высока вероятность того, что ее заметят ящеры. Те, что вытаскивали грузовики, были слишком заняты, чтобы вертеть головами по сторонам.
Вот! Деревья с маленькими зелеными листочками и белыми цветами. Очень скоро весна вступит в свои права, и сад будет выглядеть так, будто его засыпало снегом. Под одним из деревьев Людмила заметила какого-то человека.
Она посмотрела вниз в поисках подходящего места для посадки. Кругом сплошная грязь. Людмила рассчитывала, что партизаны подготовят посадочную полосу, но ее надежды не сбылись. Через пару минут она сообразила: полковник не говорил, что Шолуденко связан с партизанами. Она предположила, что это так, но предположения подобного рода гроша ломаного не стоят.
- Нужно сесть как можно ближе к саду, - сказала она вслух.
Людмиле часто приходилось сажать самолет на обычных полях, и она перестала рассматривать такую посадку, как нечто сверхъестественное. Она начала снижаться и сбросила скорость, внимательно глядя перед собой, чтобы не угодить в какую-нибудь яму.
Она уже села и мчалась вперед, когда заметила кривой корень, торчащий из земли. Только сейчас она поняла, что сад намного больше, чем ей показалось вначале, но уже не могла снова подняться в воздух - не хватило бы скорости.
Чтобы приземлиться, "кукурузнику", как правило, много места не нужно. Даст Бог (эта мысль возникла сама собой, несмотря на маркисистско-ленинское воспитание Людмилы), посадка пройдет благополучно.
Так и произошло - почти. В тот момент, когда Людмила решила, что все в порядке, левая лыжа застряла под корнем толщиной с ее руку. У-2 дернулся назад, одно крыло зарылось в землю, и Людмила услышала, как лопнул лонжерон. Пропеллер воткнулся в землю и оторвался. Одна деревянная лопасть просвистела мимо, чудом не задев голову Людмилы. Затем кукурузник перевернулся на спину, а Людмила повисла вверх ногами в открытой кабине пилота.
- Боже мой, - пробормотала она.
Она чудом не погибла, и никаких мыслей, связанных с марксистской диалектикой, в голову не приходило.
Людмила услышала шаги. Наверное, человек, который ждал ее в яблоневом саду, направляется к обломкам самолета.
- Мне приходилось видеть более удачные посадки, - сухо проговорил он.
- Мне тоже, - согласилась с ним Людмила, - ... товарищ Шолуденко.
- Кстати, - продолжал он. - Мне не сказали, что пилотом будет женщина. Вы в порядке? Вам помочь выбраться?
Людмила мысленно оценила ситуацию. Она прокусила губу, конечно, будет много синяков и ссадин, но, кажется, ничего не сломано. Если не считать разбитого самолета и уязвленной гордости.
- Я в порядке, - пробормотала она. - Что до другого вашего вопроса... - Она отстегнула ремни безопасности, спрыгнула на влажную землю, которая захлюпала у нее под ногами и выбралась из-под У-2. - Я и сама справлюсь.
- Да, вы справились, - согласился Шолуденко.
Он, как и Людмила, говорил по-русски с украинским акцентом. Шолуденко ничем не отличался от самого обычного крестьянина украинца - лицо с широкими скулами, голубые глаза, светлые волосы, подстриженные "под горшок". Впрочем, разговаривал он совсем не как крестьянин. Он производил впечатление человека образованного, умудренного жизненным опытом и циничного.
- И как вы собираетесь доставить меня к месту моего назначения? - поинтересовался он. - За нами может прилететь другой самолет?
Хороший вопрос, только у Людмилы не было на него подходящего ответа.
- Если и прилетит, то не скоро, - сказала она через несколько минут. - Меня ждут назад только через пару часов, радио на моем самолете нет.
Людмила знала, что ни один У-2 не оборудован радио передатчиком. Советские вооруженные силы - как наземные, так и воздушные - страдали от отсутствия хорошо налаженной связи.
- А когда вы не вернетесь на аэродром, там, скорее всего, подумают, что вас сбили ящеры. Никому не придет в голову, что самолет вышел из строя по вашей вине, - проговорил Шолуденко. - Должно быть, вы хороший пилот, иначе вы уже давно распростились бы с жизнью.
- Еще несколько минут назад я тоже так думала, - ответила Людмила. - Да, вы все верно поняли. Информация, которую вы должны доставить, очень ценная?
- Я полагаю, да, - ответил Шолуденко. - Люди, наделенные властью, наверное, со мной согласны, иначе вас не отправили бы сюда развлекать меня головокружительными воздушными трюками. Какое же значение имеют мои сведения в мировом масштабе... кто знает?
Людмила не особенно успешно принялась отряхивать грязь со своего комбинезона. Головокружительные трюки... за такие слова она с удовольствием врезала бы наглому типу по морде. Но он явно был человеком влиятельным, иначе за ним никогда не послали бы самолет. А потому она лишь сказала:
- Не думаю, что нам стоит здесь задерживаться. Разведка у ящеров поставлена очень неплохо - они способны в самое короткое время обнаружить место, где произошло крушение. Скоро они сюда заявятся, чтобы расстрелять тех, кто остался в живых.
- Разумно, - согласился с ней Шолуденко и, не оглядываясь на разбитый У-2, зашагал на север.
Людмила с мрачным видом последовала за ним.
- А у вас нет радиопередатчика? - спросила она. - Вы не можете сообщить о том, что произошло?
- В случае крайней необходимости... - Он похлопал рукой по своему рюкзаку. - В основном, здесь фотографии. - Он замолчал, Людмила впервые за все время увидела, как по его лицу скользнула тень неуверенности. "Не знает, стоит ли мне говорить", - подумала она. Наконец он сказал: - Имя Степан Бандера вам знакомо?
- Украинский националист и коллаборационист? Да, он самый настоящий подонок.
Во время становления Советской власти после революции Украина недолго была свободна и не зависела от Москвы и Ленинграда. Бандера хотел вернуть те времена. Он принадлежал к числу украинцев, с радостью встретивших приход нацистов, которые через несколько месяцев посадили его в тюрьму.
"Предателей не любит никто", - подумала Людмила. - "Их можно использовать в случае необходимости, но не более того".
- Тут вы совершенно правы, - согласился с ней Шолуденко. - Когда явились ящеры, нацисты выпустили его на свободу. Он отплатил им за то, что они с ним сделали, но совсем не так, как хотелось бы нам.
Людмиле понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что имеет в виду Шолуденко.
- Он сотрудничает с ящерами?
- Да, и все его люди. - Шолуденко сплюнул на землю у себя под ногами, показывая, что он думает про Бандеру. - Они организовали Комитет освобождения Украины, который в последнее время доставляет партизанам массу неприятностей.
- Бедная наша Родина, - грустно проговорила Людмила. - Сначала нам пришлось иметь дело с предателями, которые с радостью приняли нацистских поработителей, не желая признать Советское правительство. А теперь бандеровцы сотрудничают с империалистскими захватчиками и воюют против Советского Союза и Германии. Если люди так ненавидят правительство, значит, с ним что-то не в порядке.
Как только Людмила произнесла эти слова, она сразу же пожалела о том, что они сорвались у нее с языка. Она в первый раз в жизни видела человека по имени Никифор Шолуденко. Да, он одет, как крестьянин, но где гарантии, что он не из НКВД, ведь у него в рюкзаке лежат снимки бандеровцев. А она в его присутствии осмелилась критиковать советское правительство.
Если бы сейчас был 1937 год, за свою неосторожность она наверняка заплатила бы жизнью. Даже в самые благополучные времена ей грозил бы открытый судебный процесс (или, как говорится, без суда и следствия...) и многолетнее заключение в одном из лагерей. Людмила подозревала, что они продолжали существовать и действовали весьма эффективно. Большинство из них находились далеко на севере, в местах, куда ящерам ни за что не добраться.
- А вы любите риск, верно? - пробормотал Шолуденко.
С бесконечным облегчением Людмила поняла, что ее мир останется в целости и сохранности, по крайней мере, пока.
- Да, пожалуй, - прошептала она, приняв решение в будущем следить за своим языком.
- Если говорить абстрактно, я могу с вами согласиться, - заявил Шолуденко. - То, как складываются обстоятельства... - Он развел руки в стороны.
Шолуденко давал Людмиле понять, что в случае, если им придется отвечать на исключительно неприятные вопросы, он будет все отрицать - иными словами, этого разговора не было.
- А могу я сказать кое-что... тоже с абстрактной точки зрения? - спросила она.
- Разумеется, - ответил Шолуденко. - Любому школьнику известно, что конституция 1936 года гарантирует всем гражданам Советского Союза свободу слова.
В его тоне Людмила не уловила и намека на иронию, однако, гипотетическая школьница, шагающая радом с ним, должна была иметь в виду, что тот, кто посчитает необходимым воспользоваться своим правом на свободу слова (или любым другим правом, гарантированным конституцией), напрашивается на серьезные неприятности.
Но Людмила почему-то сомневалась, что Шолуденко, несмотря на весь его цинизм, предаст ее после того, как позволил говорить.
Возможно, Людмила стала жертвой собственной наивности, но она уже и так сказала достаточно, и Шолуденко мог без проблем разрушить ее жизнь, если бы это входило в его намерения.
- Ужасно, что наше правительство заслужило ненависть такого огромного количества людей, - проговорила она. - У любого правящего класса есть враги, готовые его предать, но так много...
- Да, ужасно - правильное слово, - сказал Шолуденко. - Но ничего удивительного тут нет. - Он начал загибать пальцы, совсем как ученый или политрук. - Вот смотрите, товарищ пилот: сто лет назад в России царили феодальные порядки. И соответствующие средства производства. Даже когда произошла Великая Октябрьская Социалистическая Революция, капиталистические отношения были у нас развиты гораздо слабее, чем в Германии или Англии. Вы со мной согласны?
- Согласна, - сказала Людмила.
- Отлично. Подумайте, какое огромное значение имеет данный факт. Неожиданно произошла революция - в мире, который ее ненавидел, в мире, готовом ее растоптать при первой возможности. Вы еще слишком молоды, чтобы помнить, как на нас напали японцы, американцы и британцы, но вы наверняка учили историю в школе.
- Да, но...
Шолуденко поднял вверх палец.
- Дайте мне закончить, пожалуйста. Товарищ Сталин понимал, что нас уничтожат, если мы не сможем выпускать столько же товаров, сколько наши враги. Мы должны были убрать с нашего пути все, что мешало достижению великой цели. Вот почему мы заключили с гитлеровцами пакт: Советский Союз получил два мирных года, а Финляндия, Прибалтика, Польша и Румыния послужили для нас щитом, когда гитлеровские захватчики все-таки развязали войну.
Шит пал в первые недели наступления фашистской Германии. Многие народы аннексированных Советским Союзом территорий перешли на сторону Германии и выступили против СССР, что яснее любых слов доказывало, насколько их радовала необходимость подчиниться коммунистическому режиму.
Шолуденко говорил вполне разумные вещи. Без серьезного, безжалостного сопротивления революция рабочих и крестьян потерпела бы поражение от сил реакции, как во время Гражданской войны, так и от рук Германии.
- Несомненно, Советское государство имеет право и обязано выжить, - сказала Людмила, и Шолуденко кивнул, соглашаясь. Однако летчица продолжала: - Но разве государство правильно поступает, используя методы, которые вынуждают людей предпочесть жестоких фашистских захватчиков своим собственным согражданам?
Людмила еще не оправилась после крушения своего самолета, иначе она никогда не стала бы вести себя так глупо в присутствии человека, который мог оказаться офицером НКВД, даже учитывая, что говорили они "абстрактно". Она оглядела поля вокруг, никого. Если Шолуденко попытается ее арестовать... ну, в кобуре на поясе у нее есть пистолет. С товарищем Шолуденко произойдет несчастный случай. На войне всякое бывает. А его драгоценные снимки она доставит кому следует.
Если Шолуденко и собирался ее арестовать, вида он не подал.
- Вас можно поздравить, товарищ пилот, - сказал он. - Большинству такой вопрос никогда не пришел бы в голову. - Такой вопрос мало кто _решился_ бы задать, но это уже другое дело... Ответ - "да". Вы же наверняка изучали диалектику?
- Конечно, - сердито сказала Людмила. - Исторический прогресс является результатом единства и борьбы противоположностей, в результате которой возникает антитеза, а борьба возобновляется.
- И еще раз примите мои поздравления - вы прошли прекрасную подготовку. На дороге исторического прогресса мы находимся в одном шаге от коммунизма. Вы сомневаетесь в том, что идеи Маркса будут претворены в жизнь уже нашими детьми, или, в самом крайнем случае, внуками?
- Не сомневаюсь... если нам удастся выстоять, - ответила Людмила.
- Вот именно, - так же сдержанно согласился с ней Шолуденко. - Я уверен, что, в конце концов, мы бы победили гитлеровцев. Ящеры - совсем другое дело. Ученые, занимающиеся законами коммунистической диалектики, все еще не могут решить, к какому классу их отнести. Товарищ Сталин не высказал своего мнения по данному вопросу - пока. Но мы сейчас говорим о другом - вы могли бы задать свой вопрос, даже если бы ящеры не прилетели на Землю, верно?
- Да, - согласилась Людмила, отчаянно жалея, что ввязалась в опасную дискуссию.
- Если мы расстанемся с надеждой на то, что наши потомки будут жить при коммунизме, - сказал Шолуденко, - это будет означать, что силы реакции оказались сильнее сил прогресса и революции. Все, что мы делаем, чтобы избежать такого исхода, оправданно. А то, что кое-кому приходится страдать - что же, тут ничего не поделаешь.
Все, чему Людмилу учили в школе, говорило за то, что логика его рассуждений абсолютно верна, даже несмотря на то, что она противоречит здравому смыслу.
Людмила знала, что пора остановиться; Шолуденко продемонстрировал гораздо больше терпимости, чем она могла от него ждать. Однако она спросила:
- А что если, стараясь сделать так, чтобы чаша весов перевесила в нашу сторону, мы поведем себя настолько грубо, что она просто перевернется?
- Риск, который мы должны принять во внимание, - ответил Шолуденко. - Вы член партии, товарищ пилот? Вы приводите серьезные доводы.
- Нет, - проговорила Людмила. Понимая, что итак зашла уже слишком далеко, она осмелилась сделать еще один шаг. - А вы, товарищ... вы из Комиссариата внутренних дел?
- Да, вполне возможно, что я из НКВД, - спокойно сказал Шолуденко. - Я могу быть кем угодно, в том числе и офицером Службы безопасности. - Шолуденко внимательно посмотрел на Людмилу и заявил: - Нужно быть очень храбрым человеком, чтобы задать такой вопрос.
Он сказал даже больше, чем намеревался, и Людмила ответила, осторожно подбирая слова:
- Все, что произошло за последние полтора года, заставляет задуматься над тем, что истинно, а что - нет.
- Не буду с вами спорить, - согласился Шолуденко. - Но давайте вернемся к вопросам, более важным, чем моя скромная персона - диалектика заставляет меня верить в то, что наше дело, в конце концов, победит. Мы разобьем даже ящеров.
Вера в будущее заставила советский народ сражаться даже в самые страшные и черные дни, когда в конце 1941 года казалось, что вот-вот падет Москва. Но в войне против ящеров...
- Тут нам одна только диалектика не поможет, - сказала Людмила. - Нужно оружие, самолеты, танки, ракеты, причем самые современные.
- И снова я с вами согласен, - проговорил Шолуденко. - Но еще нам нужны люди, которые будут работать и сражаться за советское государство, а не на стороне империалистических захватчиков - не важно, откуда они явились, из Германии или из глубин космоса. Диалектика предсказывает, что рано или поздно победа будет за нами.
Не отвечая ему, Людмила остановилась на берегу небольшого пруда на краю поля, по которому они с Шолуденко шли. Она набрала воды в сложенные ладони и вымыла лицо. Затем сорвала пучок сухой травы и безрезультатно попыталась соскрести грязь со своего кожаного комбинезона. Довольно быстро она поняла, что скоро грязь засохнет и просто отвалиться, а сейчас сделать все равно ничего нельзя. Пехотинцам приходилось мириться и с худшим.
Она выпрямилась и показала на рюкзак Шолуденко:
- А для тех, кто решил проигнорировать учение диалектики...
- Да, товарищ пилот. Для борьбы с ними существуют люди вроде меня. - Шолуденко широко улыбнулся. Оказалось, что у него маленькие, ровные зубы, которые почему-то напомнили Людмиле волчьи клыки.

Глава IX
Остолоп Дэниелс скорчился в яме на окраине Рэндольфа, городка в штате Иллинойс, посылая всем святым молитвы о том, чтобы ящеры прекратили бомбежку прежде, чем его размажет по живописным окрестностям.
Прижимаясь к земле, Остолоп чувствовал себя голым и беззащитным. Когда он воевал во Франции в Первую мировую войну, ему всегда удавалось вовремя нырнуть в глубокий окоп, когда по его душу прилетали немецкие снаряды. Конечно, смерть могла забраться туда и вслед за ним, но, как правило, он чувствовал себя в относительной безопасности.
Здесь ни настоящих окопов, ни траншей не было. Эта война, в отличие от той, развивалась с такой скоростью, что люди просто не успевали строить защитные сооружения.
- Зато куча вот таких ям, - проворчал он.
Местный пейзаж напоминал картинки с изображением лунных кратеров. Ящеры захватили Рэндольф прошлым летом, во время наступления на Чикаго. Армия Паттона отбила городок, взяв его в клещи, и сумела войти в Блумингтон, расположенный в шести или восьми милях к северу. Ящеры снова пошли в атаку. Если Рэндольф падет, они смогут вернуть себе и Блумингтон.
Еще один снаряд врезался в землю настолько близко, что Дэниелса подбросило в воздух, а потом швырнуло назад, словно от удара кулачного бойца. Сверху его присыпало комьями грязи. Едва переводя дух, он проворчал:
- Прямо сражение между Вашингтоном и Ричмондом, нас также швыряет то туда, то сюда.
Оба его деда сражались на Гражданской войне на стороне южан, и в детстве он наслушался рассказов о боевых действиях двух армий. С годами истории становились красочнее и обрастали все новыми и новыми подробностями. Однако какими бы поразительными не казались ему их воспоминания, война во Франции и необходимость иметь дело с инопланетянами убеждали Дэниелса в том, что испытания, выпавшие на долю солдат тогда, не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит в настоящее время.
Над головой у него пронеслось еще несколько снарядов - из Блумингтона. Остолоп подумал, что, возможно, они угодили прямо в орудия ящеров. А может быть, и нет. Артиллерия ящеров превосходила американскую по дальнобойности. Однако Дэниелсу ужасно хотелось, чтобы пехота неприятеля хотя бы чуть-чуть почувствовала на собственной шкуре, через какой ад приходится проходить людям. Над деревьями промчались боевые самолеты, и Остолоп отсалютовал им, дотронувшись рукой до каски: пилоты, вступавшие в бой с ящерами, как правило, были смертниками.
Самолеты улетели, и Дэниелс их больше не видел. Он надеялся, что вражеская артиллерия их не сбила, просто они возвращаются на базу другой дорогой.
- Все равно никогда не узнаю, - пробормотал он.
Впрочем, судьба самолетов его больше не интересовала, потому что ящеры возобновили обстрел. Остолоп обнимал землю, точно страстный любовник, прижимаясь лицом к ее холодной влажной щеке.
Некоторые снаряды разрывались совсем как те, что он видел во Франции, полет других сопровождал звук, с которым Остолоп познакомился во время отступления из Чикаго: не слишком громкий взрыв, а потом вой смертоносного града осколков.
- Поосторожнее, ребята! - крикнул он своим парням, рассредоточившимся по всему полю. - Они снова швыряют проклятые мины.
Дэниелс ненавидел синие снаряды размером с бейсбольный мяч. Обычный взорвался - и все, от него нечего больше ждать. А эти хитроумные штучки несли смерть и увечья на целый акр вокруг - они просто лежали на земле и ждали своего часа.
- Теперь все поле заминировано, - сердито проворчал Дэниелс.
Через некоторое время обстрел прекратился. Дэниелс схватил свой автомат и осторожно выглянул наружу. Если бы они воевали с фрицами, те после такой артиллерийской подготовки пустили бы в дело пехоту. Однако Остолоп уже знал, что ящеры далеко не всегда играют по правилам. Иногда им удавалось перехитрить людей.
"Но чаще", - подумал он, - "такая тактика доставляет неприятности им самим".
Вот вам пример: если они хотят выбить американцев из Рэндольфа, лучшей возможности, чем сейчас, не будет - люди дезорганизованы и еще не пришли в себя после такого жестокого обстрела. Однако ящеры продолжали оставаться на своей позиции к югу от города. Только высоко в небе пролетел самолет, оставив за собой длинный серебристый след.
Дэниелс погрозил ему кулаком.
- Хочешь посмотреть, как вы нас потрепали, прежде чем запускать сюда пехоту? - прорычал он. - Мерзкий ублюдок!
А для чего еще нужна пехота, если не для того, чтобы платить по всем счетам?
После грохота и визга снарядов наступившая тишина оглушила Остолопа. На короткий, резкий хлопок можно было бы и не обратить внимания, если бы вслед за ним не раздался пронзительный вопль.
- Вот дерьмо! - выругался Дэниелс. - Какой-то идиот вылез из своей норы. Ну почему они меня никогда не слушают?
Раньше ему казалось, что игроки низшей лиги не умеют слушать менеджера. Это, конечно, так, но по сравнению с солдатами они самые настоящие Эйнштейны.
Остолоп выбрался из своей ямки; за время войны он похудел и стал намного увереннее и легче двигаться, чем когда носил форму клуба "Декатур коммодоре", но с радостью вернул бы свой жирок, если бы ему представилась такая возможность.
Только она почему-то не представлялась. Остолоп пополз по земле, взрыхленной снарядами, через полуразрушенные строения в ту сторону, откуда донесся крик боли, а сейчас раздавались тихие стоны.
Кевин Донлан, вцепившись руками в левую щиколотку, лежал рядом с ямой от снаряда. То, что должно было находиться ниже, представляло собой кровавое месиво. Внутри у Дэниелса все сжалось.
- Господи Иисусе, сынок, что ты сделал? - спросил он, хотя ответа не требовалось.
- Сержант? - голос Донлана звучал спокойно и ясно, словно тело еще не сообщило ему, как сильно он пострадал. - Сержант, я только хотел помочиться. Не мог же я там, где сидел и...
"Вот и пострадал из-за своей аккуратности", - подумал Остолоп.
Впрочем, говорить мальчишке это не следует, по крайней мере, сейчас.
- Мисс Люсиль! - крикнул Остолоп.
Дожидаясь Люсиль Поттер, он достал бинт и пакетик с антибиотиком из мешка на поясе Донлана, высыпал порошок на рану, не зная, снять ли остатки сапога с ноги, прежде чем ее бинтовать. Но когда он ухватился за сапог, паренек так отчаянно завопил, что Дэниелс решил его не трогать и наложил повязку поверх.
Примерно через минуту прибежала Люсиль Поттер. В грязном комбинезоне и каске она почти ничем не отличалась от окружавших ее мужчин, если не считать, конечно, того, что ей не приходилось бриться. На каску она прикрепила красный крест в белом круге. Ящеры уже знали, что это за знак, и относились к нему не менее уважительно, чем люди.
Люсиль посмотрела на мгновенно промокшую повязку и тихонько прищелкнула языком.
- Придется наложить шину, сержант.
Остолоп посмотрел на Донлана, мальчишка лежал с закрытыми глазами.
- Тогда он лишится ноги, мисс Люсиль.
- Я знаю, - ответила она. - Но в противном случае ой умрет от потери крови. Кроме того, спасти ногу при таком ранении нет никаких шансов.
Люсиль наградила его сердитым взглядом, словно приглашая поспорить, но Дэниелс не стал ей возражать. Ему довелось видеть достаточно ранений во Франции и Иллинойсе, чтобы понимать, что она права.
Она отрезала штанину и вытащили из своего черного чемоданчика длинный бинт и дощечку.
- Проклятье, - выругался Дэниелс; еще один парень до конца жизни будет ходить на костылях.
- Знаю, очень плохо, - проговорила Люсиль Поттер. - Вы считаете, было бы лучше, если бы он умер? А через десять лет, если война, конечно, закончится, он пожалеет, что мы не позволили ему умереть?
- Думаю, нет, - ответил Дэниелс.
Когда он рос в Миссисипи, он видел множество взрослых мужчин, которые лишились во время Гражданской войны кто ноги, кто руки, а кто ступни. Разумеется, это не делало их счастливее, но они справлялись с жизненными проблемами легче, чем можно было предположить. Люди существа крепкие.
Дэниелс послал к капитану Мачеку гонца - он знал, что там наверняка должен быть полевой телефон. Теперь оставалось только ждать. У Донлана, казалось, наконец, наступила реакция, и он практически не понимал, что происходит вокруг. Когда Остолоп сказал об этом Люсиль, она ответила:
- И слава Богу... Он, по крайней мере, не так страдает от боли.
Ближайшая станция первой помощи находилась примерно в четверти мили от линии фронта, и четыре санитара с носилками прибыли за Донланом через пятнадцать минут. Возглавлявший их капрал, посмотрел на ногу паренька и покачал головой.
- Боюсь, мы ничем не сможем ему помочь, - сказал он. - Его придется везти в Блумингтон, но ногу все равно ампутируют.
- Вы почти наверняка правы, - согласилась с ним Люсиль.
Услышав ее голос, санитары, как по команде, повернули головы. Она наградила их вызывающим взглядом, который предлагал им сказать что-нибудь этакое. Никто не осмелился и рта раскрыть.
- Чем быстрее он туда попадет, тем скорее врачи смогут им заняться, - продолжала Люсиль.
Донлана положили на носилки и унесли.
- Ужасно, - проговорил Дэниелс. - Кевин хороший мальчик. Эта война... - Он замолчал, вспомнив, что рядом с ним стоит женщина. Тяжело вздохнув, он заявил: - Господи, чего бы я не отдал за сигарету или обычный табак.
- Отвратительная привычка - и то, и другое, - строго заявила Люсиль Поттер и сердито посмотрела на Остолопа. А потом, печально улыбнувшись, сказала: - Я бы тоже с удовольствием выкурила сигаретку. Мой запас иссяк месяц назад, и я ужасно страдаю.
- Может быть, в Блумингтоне удастся что-нибудь раздобыть, - предположил Остолоп. - Если у нас тут возникнет небольшая передышка, я отправлю Сабо в город, пусть там порыщет. Если хочешь освободить владельцев от их имущества, лучшего специалиста, чем старина Дракула, не сыщешь.
- Он действительно очень ловко добывает домашнее пиво и самогон, - сказала Люсиль. - Но их здесь делают. В Иллинойсе не выращивают табак, так что вряд ли мы можем на что-нибудь рассчитывать.
- Да, сейчас мы, вообще, мало на что можем рассчитывать, - заявил Остолоп. - Я и не упомню, когда был таким тощим.
- Вам полезно, - заметила Люсиль и получила в ответ возмущенный взгляд.
Стройная Люсиль Поттер, казалось, всю жизнь такой и была - ни единой лишней унции веса. Откуда ей знать, что человеку приятно и удобно, а что нет?
Впрочем, спорить Остолопу не хотелось, и потому он сказал:
- Надеюсь, у Донлана все будет хорошо. Обидно, когда инвалидом становится молоденький мальчик.
- Мне казалось, мы с вами уже выяснили, что лучше остаться инвалидом, чем умереть, - ответила Люсиль Поттер. - Я рада, что полевой телефон оказался в исправности, и санитары прибыли сразу. Я собиралась ампутировать ему ногу сама. - Она постучала рукой по своему черному чемоданчику. - У меня есть немного эфира. Он бы ничего не почувствовал.
- А вы умеете? - спросил Дэниелс.
Одно дело ранения на поле боя, но разрезать человека специально... Остолоп покачал головой. Потому что знал - лично он на такое не способен.
- Мне еще ни разу не приходилось ампутировать конечности, - ответила Люсиль Поттер, - но я читала в учебнике, и...
- Я знаю, - перебил ее Дэниелс. - Все свободное время вы проводите с медицинскими книгами в руках.
- У меня нет выбора. Медсестры не оперируют, а я даже не работала операционной сестрой и не видела хирургов за делом. Однако полевой врач должен уметь все, потому что нам не часто выпадает такое везение, как сегодня. А если не будет возможности доставить раненого в госпиталь? По-моему, разумно.
- Разумно, - согласился Дэниелс. - Вы обычно...
Слева от них началась стрельба. Остолоп не договорил и быстро забрался в импровизированный окоп, из которого выскочил Кевин Донлан. Люсиль Поттер поспешила присоединиться к нему. Ее боевому опыту было всего несколько недель от роду, но один урок она усвоила сразу: если хочешь остаться в живых, ищи укрытие.
Снова начался артиллерийский обстрел, ящеры палили без передышки, американцы выпускали по неприятелю отдельные залпы из разных точек вдоль линии фронта. Они уже знали, что если их орудия останутся на одном и том же месте, ящеры быстро вычислят, где они, и уничтожат.
Земля дрожала и волновалась, точно море в шторм, хотя Остолопу ни разу в жизни не приходилось видеть шторма, который сопровождался бы таким грохотом. Он подтолкнул Люсиль, чтобы она прижалась животом к земле, затем бросился сверху, стараясь прикрыть ее от осколков. Он не знал, почему так поступил - потому ли, что она женщина, или единственный врач, который у них есть. Так или иначе, он считал, что должен ее оберегать.
Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Остолоп высунул голову из окопа и увидел, что пехота неприятеля пошла в наступление. Он выпустил длинную очередь из своего автомата, и ящеры тут же прижались к земле. Он не знал, удалось ли ему попасть хотя бы в кого-нибудь; автомат бил не слишком точно с расстояния, превышающего пару сотен ярдов.
Остолоп пожалел, что у него нет такого же автомата, как у ящеров. Они попадают в цель с расстояния в два раза превышающего то, с которого мог эффективно стрелять Дэниелс. Кроме того, магазин у них вместительнее. Остолоп слышал о том, что кое-кому удалось захватить вражеские винтовки и автоматы, но добывать для них боеприпасы было так трудно, что оно того не стоило. Большая часть оружия ящеров, брошенного на поле боя, самолетом отправлялось разным там умникам для изучения. Если повезет, американцам скоро удастся снабдить своих солдат великолепными игрушками.
Остолоп застонал, потому что неожиданное появление танка прервало приятный ход его мыслей. Теперь он понял, что чувствовали бедные фрицы во Франции в 1918 году, когда с громким лязгом и грохотом на них надвигались металлические чудовища. А они ничего не могли сделать, чтобы остановить или, хотя бы, замедлить их наступление.
Танк и пехота, прикрывающая его, медленно приближались. Прошлая зима кое-чему научила инопланетян; тогда они потеряли много бронемашин, потому что не привлекали на помощь пехоту Теперь они знали, что следует делать.
Люсиль Поттер приподняла голову и выглянула из окопа.
- Кажется, у нас проблемы, - сказала она.
Дэниелс кивнул. Не просто проблемы, а очень серьезные неприятности. Если он побежит, стрелок из танка или солдаты пехотинцы начнут стрелять, и ему конец. Если останется на месте, враг пройдет линию обороны, и до него опять же доберутся солдаты ящеров.
Справа кто-то выстрелил в танк из базуки. Снаряд попал в башню, но не причинила машине неприятеля никакого вреда.
- Вот идиот! - выругался Остолоп.
В правилах говорилось, что из базуки следует стрелять только по задней части танка; броня спереди такая толстая, что ей просто ничего не сделается.
Парню, выстрелившему в танк, пришлось дорого заплатить за свою инициативу. Вражеская машина развернулась, пехота открыла огонь из автоматов, а затем к ним присоединилось и главное орудие. Солдаты целеустремленно шагали в сторону базуки, они намеревались сделать все, чтобы не позволить никому причинить вред их танку. Когда они покончили с американцем и его товарищами, скорее всего, там даже и хоронить уже было нечего.
А значит, они забыли про Остолопа. На мгновение он подумал, что ему от их невнимательности не будет никакого прока: если враг прошел линию фронта, надежды на спасение нет никакой. Медленно, осторожно Дэниелс снова высунулся из своей норы Танк, развернувшись к нему задом, замер примерно в ста футах г поливал огнем цель, которую считал более опасной, чем какой-то человек, прячущийся в крошечном окопе.
Остолоп быстро нырнул обратно и повернулся к Люсиль. Поттер.
- Дайте мне эфир, - рявкнул он.
- Что? Зачем? - Она прижала чемоданчик к груди.
- Это... он горит, верно? - Жесткая рука отца, с которой довольно близко познакомились щеки и задница Остолопа, научила его никогда не ругаться в присутствии женщин, но на сей раз он чуть не нарушил правила, усвоенного в детстве. - Быстро, давайте!
Наградив его удивленным взглядом, Люсиль раскрыла чемоданчик и протянула ему стеклянный флакон, наполовину заполненный прозрачной маслянистой жидкостью. Дэниелс задумчиво взвесил его в руке. Да, полетит просто классно. Владение битой не позволило ему сделать карьеру игрока Высшей лиги, но на броски Остолопа никто не жаловался. Да и во Франции он очень ловко метал гранаты.
Кроме того, сейчас он находится в более выгодном положении, чем на игровом поле - у него есть время на подготовку. Можно спокойно обдумать бросок, прокрутить в голове каждый этап, постараться предугадать, куда полетит "снаряд".
Обычно на это уходит гораздо больше времени, чем на сам бросок. Дэниелс выпрыгнул из ямки, изо всех сил швырнул флакончик и мгновенно нырнул обратно. Скорее всего, никто его даже не заметил.
- Попали? - спросила Люсиль.
- Мисс Люсиль, определенно могу сказать вам только одно: я не посмотрел - не хотелось торчать на виду. Я постарался бросить флакон так, чтобы он разбился о башню, а его содержимое вытекло прямо в их тепленький моторчик.
Плечо у Остолопа отчаянно болело; он уже много лет ничего не бросал с такой отчаянной силой. Похоже, он попал в цель, но в жизни всякое бывает. Чуть дальше, или, наоборот, ближе - и можно было не стараться.
И тут Остолоп услышал громкие вопли американцев, засевших в соседних окопах. Тогда он решил посмотреть, что вызвало восторг его соплеменников. Он осторожно высунул голову наружу и тоже взвыл от радости. Весь отсек, в котором помещался двигатель, охватило пламя, а его языки неуклонно подбирались к башне. На глазах у ликующего Дэниелса запасной люк открылся, и на землю спрыгнул ящер.
Остолоп нырнул в окоп за своим автоматом.
- Мисс Люсиль, мы прикончили танк ящеров, он нам теперь ничего не сделает.
Люсиль Поттер треснула его по спине, совсем как обычный солдат. Впрочем, в ответ Дэниелс не стал бы пытаться поцеловать другого солдата. Она не противилась, но и не особенно отреагировала. Остолопа это нисколько не обеспокоило; он высунулся из своего окопа и принялся палить по бегущей команде горящего танка и пехотинцам, которые теперь казались не такими страшными.
Ящеры отступили. Танк продолжал гореть. "Шерману" конец пришел бы гораздо быстрее, однако, через некоторое время огонь добрался до бака с горючим и боеприпасов, и раздался оглушительный взрыв, обласкавший сердца американских солдат.
У Остолопа возникло ощущение, будто ему по голове врезали кувалдой.
- Господи! - вскричал он. - Такого даже в кино не увидишь!
- Что верно, то верно, - согласилась Люсиль Поттер. - Теперь, похоже, нам удастся удержать Рэндольф. Потрясающий бросок. Я в жизни ничего подобного не видела. Вы, наверное, здорово играли в бейсбол.
- В Высшую лигу попадают только очень хорошие игроки, - сказал Остолоп, пожав плечами. - Остаются самые лучшие, я таким не стал. - Однако сейчас Дэниелсу вовсе не хотелось разговаривать про бейсбол. Он отряхнул куртку, несколько раз смущенно кашлянул и пробормотал: - Мисс Люсиль, надеюсь, вы на меня не обиделись?
- Когда вы меня поцеловали? Я не обиделась, - ответила она, всем своим видом давая понять, что предпринимать новые попытки не стоит. Остолоп ковырял носком сапога землю на дне окопа, в котором они сидели, а Люсиль продолжала: - Мне это не нужно, Остолоп, я не хочу. Дело не в вас... вы хороший человек. Дело во мне.
- Хорошо, - проговорил Дэниелс.
Он достаточно долго прожил на свете, чтобы пасть жертвой своих чувств, но это не означало, что у него их не могло быть. Он сдвинул немного каску и почесал в затылке.
- Вы же сами сказали, что я вам нравлюсь, тогда почему же... - Дэниелс замолчал; если она не желает говорить, ее право.
Впервые с тех пор, как они познакомились, он вдруг увидел, что Люсиль не знает, что сказать. Она нахмурилась, очевидно, смутилась. Затем очень медленно начала:
- Остолоп, мне трудно объяснить, да и не очень хочется... Я... Неожиданно раздался крик:
- Мисс Люсиль! - Появился солдат из другого взвода, который запрыгнул к ним в окоп и выпалил: - Мисс Люсиль, у нас двое раненых. Один в плечо, а другой - в грудь. Питере... тот, которого ранило в грудь, он очень плох, мисс.
- Иду, - сказала Люсиль и поспешила к раненым, оставив Остолопа смущенно почесывать голову.
* * *
Дэвид Гольдфарб считал, что несмотря на военное время, соблюдать правила этикета необходимо. В конце концов, не каждый день премьер-министр посещает Опытный научно-исследовательский аэродром в Брантингторпе.
Но Уинстона Черчилля не приветствовал строй подтянутых представителей ВВС в синей форме, и никому не пришло в голову устроить демонстрацию способностей "Пионеров" и "Метеоров", чтобы показать главе страны, чего удалось достичь Фреду Хипплу и его команде. По правде говоря, о приезде Черчилля стало известно всего за час до назначенного срока.
Полковник Хиппл сообщил потрясающую новость, вернувшись из барака, в котором расположилось командование аэродромом. На одно короткое мгновение его подчиненные, изо всех сил старавшиеся разгадать тайны бомбардировщика ящеров, сбитого неподалеку от аэродрома, от изумления потеряли дар речи.
Как и всегда, первым пришел в себя уоррант-офицер Бэзил Раундбуш.
- Очень благородно с его стороны явиться сюда собственной персоной для того, чтобы надрать нам уши.
- Надеюсь, ваши будут первыми, старина, - ответил Хиппл, и Раундбуш прикрыл лицо руками, сдаваясь. Полковник Хиппл, хоть и был значительно ниже ростом любого из своих подчиненных, в остроумии им не уступал. - Полагаю, о визите стало известно всего несколько минут назад, - продолжал он. - По вполне понятным причинам приняты серьезные меры безопасности.
- Нам сейчас совсем не нужны тут ящеры, верно? - сказал Гольдфарб.
- Да, пожалуй, это было бы... несколько неприятно, - согласился с ним Хиппл - высказывание в стиле Раундбуша.
Итак, премьер-министр, как и Дэвид Гольдфарб, прибыл из Лестера на стареньком велосипеде, точно чей-то дедушка, направляющийся на выборы в столицу округа. Он остановился около барака метеорологов, в котором продолжала работать команда Хиппла, после того, как ящеры разбомбили их импровизированную лабораторию. Когда Гольдфарб увидел в окно круглое розовое лицо и знакомую сигару, у него от удивления отвисла челюсть. Он и представить себе не мог, что ему доведется познакомиться с главой Британской империи.
Подполковник Джулиан Пиэри отреагировал более прозаично. Густым басом, который совсем не вязался с его хрупким телосложением, он заявил:
- Надеюсь, наша свекла не пострадала.
В Брантингторпе - как, впрочем, и везде в Британии - все, в том числе и команда Хиппла, имели свой собственный огород. На Британских островах жило больше людей, чем правительство могло прокормить, а поставки из Америки прекратились. Не потому, что ящеры бомбили корабли (они по-прежнему продолжали не обращать внимания на водный транспорт), просто американцам самим многого не хватало.
Отсюда и сады с огородами. Свекла, картофель, бобы, репа, пастернак, капуста, кукуруза... везде, где позволял климат, люди выращивали овощи и порой охраняли свою собственность при помощи крикетных бит или напускали злобных псов на тех, кто намеревался поживиться за чужой счет и не боялся огородных пугал.
Все встали по стойке "смирно", когда премьер-министр в сопровождении охранника, который, казалось, ни разу в жизни не улыбнулся, переступил порог барака.
- Вольно, джентльмены, - сказал Черчилль. - В конце концов, меня здесь нет - официально. Сейчас я произношу речь на Би-би-си и нахожусь в Лондоне. Поскольку всем известна моя привычка выступать в прямых трансляциях, иногда я прибегаю к помощи записи, чтобы одновременно находиться в двух местах. - Он с заговорщицким видом хихикнул и добавил: - Надеюсь, вы меня не выдадите.
Гольдфарб чисто инстинктивно потряс головой. Услышать голос Черчилля без помех, которыми сопровождаются теперь все радиопередачи, казалось ему даже большим чудом, чем увидеть живого премьер-министра: фотографии передавали его облик гораздо правдивее, чем приемники голос.
Черчилль подошел к Фреду Хипплу, стоявшему возле деревянного стола, на котором лежали детали двигателя сбитого реактивного истребителя ящеров. Указав на них рукой, премьер-министр спросил:
- Через сколько времени мы сможем скопировать двигатель, полковник?
- Скопировать, сэр? - переспросил Хиппл. - Не скоро. Ящеры ушли от нас далеко вперед в том, что касается тонкой доводки двигателей и техники механической обработки материалов. Используя титан и металлокерамику они делают такое, что нам и не снилось. Но, выясняя, почему и как они создают свою технику, мы учимся совершенствовать свою.
- Понятно, - задумчиво проговорил Черчилль. - Поэтому даже несмотря на то, что у вас лежит перед носом учебник, - он показал на детали двигателя, - вы не можете взять и прочитать его, а вынуждены разбирать текст, как будто он написан никому не известным шифром.
- Отличная аналогия, сэр, - согласился с ним Хиппл. - Двигатель достаточно прост, хотя такой же мы пока сделать не в силах. А вот что касается радара, который нам доставлен с того же сбитого самолета, боюсь, что расшифровка нам не очень дается.
- Да, мне сказали, - заметил Черчилль, - хотя я так и не понял, в чем состоит главная проблема.
- Позвольте я представлю вам Дэвида Гольдфарба, специалиста по радарным установкам, сэр, - проговорил Хиппл. - Он вошел в состав нашей группы для того, чтобы решить проблему размещения радара на "Метеорах", и потратил немало сил, пытаясь разгадать секрет радарной установки противника, попавшей нам в руки.
Когда полковник подвел премьер-министра к рабочему месту Гольдфарба, Дэвид подумал - не в первый раз - что работать с Хипплом просто здорово. Большинство офицеров сами пустились бы в объяснения, стараясь выслужиться перед начальством, и делая вид, что подчиненных у них просто нет. Однако Хиппл представил Гольдфарба Черчиллю, а сам отошел в сторону, чтобы не мешать беседе.
Сначала Дэвид ужасно смущался. Заметив, что он заикается и краснеет, премьер-министр перевел разговор на другие темы.
- Гольдфарб, - задумчиво проговорил он. - По-моему, мне говорили, что вы родственник мистера Русси, сотрудничавшего с ящерами в Польше.
- Да, совершенно верно, сэр, - ответил Гольдфарб. - Мы кузены. Когда мой отец приехал в Англию перед Первой мировой войной, он звал с собой сестру с мужем, а потом продолжал их уговаривать до тех пор, пока в 39-ом не началась Вторая мировая. Они не желали его слушать. Мойше Русси их сын.
- Получается, ваши семьи все время поддерживали друг с другом связь.
- Да, сэр, пока она не прервалась. Я узнал, что случилось с моими родственниками, только когда Мойше начал выступать по радио.
Он не сказал, что большинство его родственников погибло в варшавском гетто, премьер-министр, скорее всего, это и сам знал. Кроме того, Гольдфарб не мог думать об их судьбе и не испытывать всепоглощающего гнева, заставлявшего его жалеть о том, что Англия больше не воюет с Германией.
- Я не забуду о ваших родственных узах, - заявил Черчилль. - Они могут оказаться нам полезными. - Однако прежде чем Гольдфарб успел набраться храбрости, чтобы спросить, каким образом, Черчилль заговорил о радаре: - Попробуйте объяснить мне, чем этот прибор отличается от нашего и что мешает вам в нем разобраться.
- Хорошо, я попытаюсь, сэр, - ответил Гольдфарб. - Один из наших радаров, как и радиоприемник, работает с использованием электронных ламп - американцы называют их по-другому, но суть от этого не меняется. Ящеры обходятся без них. У них вместо ламп имеются вот такие штуки. - Он показал на доски с маленькими бугорками и серебристой металлической паутиной.
- И что? - спросил Черчилль. - Почему простая замена вас так озадачивает?
- Потому что мы не знаем, как работает проклятая тварь, - выпалил Гольдфарб. Отчаянно желая, чтобы земля разверзлась и поглотила его, он попытался извиниться: - Понимаете, у нас нет ни одной теории, которая объясняла бы, каким образом маленькие кусочки кремния - это мы выяснили наверняка - могут играть роль электронных ламп. А поскольку ничего подобного нам видеть не приходилось, приходится узнавать функцию каждого элемента методом проб и ошибок, если можно так сказать. Например, подключаем к источнику питания и смотрим, что будет. С другой стороны нам ведь даже не известно, какую мощность следует задать.
К счастью, Черчилль проигнорировал его брань в адрес непослушного прибора и спросил:
- И что вам удалось узнать?
- Ящерам про радар известно больше, чем нам, сэр, - ответил Гольдфарб. - Боюсь, ничего определеннее я вам не скажу. Мы не можем начать выпускать аналогичные детали: инженер-химик, с которым я разговаривал, утверждает, что самый лучший кремний, имеющийся в нашем распоряжении, недостаточно очищен. А некоторые бугорки, если взглянуть на них под микроскопом, прошли такую тонкую обработку, что мы даже не представляем, как такое возможно - я уже не говорю, зачем.
- Каким образом и зачем - вопросы для тех, у кого есть время, а у нас его, к сожалению, нет, - заявил Черчилль. - Нам необходимо узнать, как работает прибор и сможем ли мы построить такой же, и что нужно сделать, чтобы уменьшить эффективность его использования врагом.
- Да, сэр, - с восхищением ответил Гольдфарб.
Черчилль, конечно, не специалист в данной области, но он отлично знал, какие задачи необходимо решать в первую очередь. До сих пор еще никто до конца не разобрался в теории магнетрона и в том, каким образом и почему узкие каналы, соединяющие внешние отверстия с большим центральным, усиливают сигнал по экспоненте То, что прибор действует именно так, сомнений не вызывало и обеспечило английскому радару превосходство над немецким. Однако, к сожалению, понять принцип действия устройства, которым пользовались ящеры, это не помогло.
- Кое-что мы все-таки выяснили и можем применить в наших установках, правда Гольдфарб? - вмешался полковник Хиппл.
- Прошу прощения, сэр. Мне следовало сообразить, что господину премьер-министру будет интересно услышать о наших достижениях. Мы можем скопировать магнетрон ящеров; его мы, по крайней мере, узнали. Он испускает очень точно направленный сигнал на более коротких волнах, раньше мы такого не умели. А замечательное с инженерной точки зрения устройство, принимающее ответные импульсы, мы установим на новых моделях "Метеора".
- Очень хорошо, Гольдфарб, - заявил Черчилль. - Не буду больше отрывать вас от дела. С помощью таких людей, как вы и ваши товарищи, работающие в этой импровизированной лаборатории, я уверен, мы, как и всегда, победим зло, которое тщетно пытается подчинить нас своей воле. А вы, Гольдфарб, возможно, сыграете еще более значительную роль, чем участие в экспериментах по изучению вражеского радара.
Вид у премьер-министра был непривычно добродушный. Три года в ВВС научили Гольдфарба тому, что если высшее начальство напускает на себя такой вид, жди неприятностей Но он уже давно понял, что от него все равно ничего не зависит и потому сказал то, чего от него ждали-
- Я приложу все старания, сэр.
Черчилль ласково ему кивнул, затем вернулся к Хипплу и его коллегам, чтобы еще немного поговорить про двигатель. Через несколько минут, он надел шляпу, попрощался с Хипплом и покинул лабораторию.
- Слушай, старина, - ухмыльнувшись, сказал Раундбуш Гольдфарбу, - когда Уинни сделает тебя членом Парламента, вспоминай хотя бы иногда простых ребят, с которыми познакомился до того, как стал богат и знаменит.
- Членом Парламента? - Гольдфарб в притворном возмущении покачал головой. - Надеюсь, он придумал что-нибудь получше. Вы же все слышали, у него для меня есть поручение поважнее того, что я тут делаю.
Его шутливое заявление встретило всеобщее одобрение. Один из метеорологов сказал:
- Хорошо еще, тебе хватило ума не признаться ему в том, что ты поддерживаешь лейбористов.
- Теперь уже все равно.
Гольдфарб действительно поддерживал лейбористов, которые защищали интересы трудящегося человека (как большинство еврейских эмигрантов, он имел некоторый уклон влево). Но Гольдфарб знал, что никто, кроме Черчилля, не смог бы поднять Британию против Гитлера, и никому другому не удалось бы убедить британцев в необходимости сражаться с ящерами.
Мысли о нацистах и ящерах вернули Гольдфарба в 40-ой год, когда все так боялись вторжения Германии на Британские острова. Немцам это не удалось, в немалой степени благодаря радарным установкам, которые не позволили им одержать верх над ВВС. Если сюда заявятся ящеры, никто и ничто не гарантирует британцам успех в борьбе с ними. По иронии судьбы немцы, удерживающие свои позиции в северной Франции, прикрывают Англию от вторжения захватчиков. Впрочем, щит нельзя назвать идеальным, поскольку ящеры полностью контролируют воздушное пространство. Они могут без проблем перебросить свои силы через Северную Францию и Ла-Манш.
Гольдфарб фыркнул. Единственное, что он может сделать в данной ситуации - поднять эффективность британского радара. Тогда ящерам придется заплатить более высокую цену, если они вздумают вторгнуться на территорию Британии. Конечно, в идеале Дэвид хотел бы иметь возможность совершить что-нибудь выдающееся, Но ведь многие, вообще, ничем не в состоянии помочь своей родине, так что, пожалуй, все в порядке.
Более того, ему не только довелось встретиться с Уинстоном Черчиллем, они беседовали о деле! Мало кому выпала такая огромная честь! К сожалению, Дэвид не имел права написать домой, своим родным, о том, что премьер-министр приезжал к ним на базу - цензоры ни за что не пропустят такое письмо - но если он когда-нибудь снова окажется в Лондоне, он непременно им все расскажет. По правде говоря, об отпуске Дэвид даже и мечтать перестал.
- Черчилля переполняют великолепные идеи, - заявил Фред Хиппл. - Главная проблема состоит в том, что и дурацких у него сколько хочешь, а отличить одну от другой иногда удается только, когда уже слишком поздно.
- Насчет использования радара ящеров он сказал просто здорово, - заметил Гольдфарб. - Нам гораздо важнее "что", а не "как" и "почему". Мы в состоянии применить то, что узнали, не пытаясь понять, как оно работает. Любой дурачок может водить машину, не забивая себе голову ненужными знаниями про двигатель внутреннего сгорания.
- Ну, кто-то же должен разбираться в теории, иначе твоему дурачку не на чем будет ездить, - заявил Бэзил Раундбуш.
- Верно, но только до определенной степени, - вмешался Хиппл. - Даже сейчас теория дальше устройства самолета не идет; рано или поздно тебе непременно придется выйти на улицу и посмотреть, как летает то, что ты спроектировал. Примерно так же обстояло дело и во время первой мировой войны, когда практически все - так мне говорили старые инженеры - делалось методом проб и ошибок. Однако машины, которые они выпускали, поднимались в воздух и вполне сносно выполняли свои функции.
- Как правило, - мрачно заявил Раундбуш. - Я чертовски счастлив, что мне не пришлось на них летать.
Гольдфарб проигнорировал его слова. Раундбуш отпускал свои шуточки также часто, как другие крутят пуговицу на пиджаке, перебира